— А платье? Русское платье офицеру понадобилось. На что?
— Совсем для особого дела. На один вечер, на нынешнюю ночь. Завтра утром отдам.
— Полно, так ли? Глаза отводишь, — недоверчиво вымолвил Хрущёв. — Возьмёшь да за Лихачёвым и двинешь.
— Дался же ему этот чёрт! Да кто таков твой Лихачёв? Что за человек?
Хрущёв долго приглядывался к лицу сержанта и наконец выговорил:
— Коли знаешь, нечего спрашивать.
— Да не знаю я! — бесился Борщёв.
— Ну тот, что едет или уж уехал за Иваном Антонычем, чтобы его из крепости спасать и сюда везти. Вас целая компания переряженная, сказывают, поехала либо едет в Шлиссельбург.
— Если это правда, — вымолвил спокойно Борщёв, — всю эту ряженую компанию переловят, перерядят в арестантские халаты и сошлют в каторгу, если не снимут совсем головы. Нет, любезный друг, у меня ещё, слава Богу, рассудка хватит, чтобы на этакое дело не идти. Да и скажу я тебе по правде... Не верю я! И это враньё Семёна Гурьева. Смотри, он всё морочит. Никакого Лихачёва нету и не было у них и никуда он не поедет. Если бы таковой был в живых, я бы его видел у Гурьевых, не здесь, так в Питере. А уж имя-то его Семён мне раз тысячу бы сказал. А я первый раз слышу от тебя про такого Лихачёва. Всё это враньё и одно враньё.
— Да и давай Бог, чтобы враньё было... А ты всё-таки хорошо делаешь, что с ними не якшаешься. Они сорванцы и кончат плохо. Я их боюсь даже.
— Чего же ты сюда лазаешь?
— А брат? Мне брата жаль, — грустно сказал Хрущёв. — Хотелось бы его выудить из этой провальной ямы, из этого чёртова болота Гурьевского.
Борщёв не нашёлся что сказать. Он не любил Петра Хрущёва и подумал: "одного поля ягоды".
Молодые люди замолчали на минуту.
— Так тебе на другое дело... платье-то? — вспомнил Хрущёв.
— Да. Одолжи.
— Изволь, родимый. А меня самого тебе не нужно в помощь. На такие дела друзья-помощники нужны. А я за тебя готов, коли дело не бесчестное, не воровское.
Борщёв не ответил.
— Что ж молчишь? Неужто гадость какую, не подобающую дворянину, надумал?
— Нет, братец, дурного, особенно дурного ничего нет!.. — нерешительно сказал Борщёв и прибавил веселее и добродушнее: — Теперь мне тебя не нужно. Дай только платье. А вот после увидим! Может быть я твоей дружеской помощи и попрошу. Кроме тебя у меня в Москве никого нет. Я на тебя и думал.
— Спасибо. Когда будет нужда, скажи. А платье, как, вернусь домой, прикажу тебе нести.
Молодые люди расстались. Борщёв пошёл к себе и на пороге встретил хозяина квартиры.
— Ты от Гурьевых? — спросил Шипов.
— Да.
— Не ходи, братец, туда. Про них уж молва побежала. Как бы им плохо не было. Зря, в чужом пиру похмелье зашибёшь.
— Да я на одну минуту и заходил. И не ради того, чтобы их видеть.
— То-то. Чёрт с ними!.. У них хвост уже защемлён в капкане, — загадочно произнёс Шипов, и сев на подведённого денщиком коня, отъехал от своей квартиры.
"Защемлён? Хвост? — думал Борщёв. — Неужто их враньё дошло уж до начальства. А, да чёрт с ними. Мне какое дело".
Весь день до вечера сержант нетерпеливо пробродил то по горницам пустой квартиры, то по поляне. Нетерпенье его сказывалось всё более, по мере приближенья той минуты, когда приходилось собираться на Лубянку.
В сумерки дворовый человек, старик, явился от Хрущёва с узлом и, передав его сержанту, ничего не спрашивая — ушёл.
Борщёв переглядел всё и невольно рассмеялся. В узле был кафтан, рубаха, шаровары, шапка-гречневик и даже поясок.
— Вся запряжка! — выговорил сержант. — Далеко ли я в ней уеду? Что-то будет?..
Он примерил всё и, будучи одного роста с "рябчиком», нашёл всё в исправности.
ХXVIII
Около полуночи, на дворе палат князя и во всём доме было мёртво-тихо и темно во всех окнах. Князь ужинал в гостях, но вернулся довольно рано домой, долго и весело болтал с Феофаном, лёжа в постели, и называл его тетеревом, кукушкой, слепым филином...
Феофан вышел из опочивальни даже несколько обиженный, так как князь выразил своё убеждение, что он не дворецкий, а простофиля; что если воры весь дом обворуют, то он, дворецкий, ничего не увидит, и последний узнает.
Через полчаса князь уже крепко спал на своей половине, а Феофан у себя в горнице ворочался с боку на бок на постели и обидчиво ворчал что-то про себя, пока жена его не прикрикнула на него:
— Полно тебе хрюкать-то! Либо спи, либо на двор ступай ямы рыть рылом.