В полночь все уже давно спали: и господа и люди, утомившись от длинного и праздного дня.
Только на половине княжны светился в окнах огонь, но едва видимо, как свет от мерцающей лампады. Княжна не спала... и не собиралась спать. Одетая в одно из лучших своих платьев, которое она переменила только ночью, когда все в доме ложились спать — Анюта вновь причесалась, пригладилась и осмотрелась внимательно в зеркало, будто собираясь в гости или ожидая их к себе.
Действительно, гость, и дорогой, ожидался здесь, в её горнице, вдобавок тайком от всех, а главное от отца.
Анюта в себя ещё не могла прийти, как всё странно путалось и менялось вокруг неё; у неё были те же мысли, что и у сержанта. Можно ли было предположить когда либо, что ей придётся обманывать любимого отца. А Борис, живший у них в доме когда-то как родной сын и брат,будет ночью пробираться переодетый по этому же дому? Сколько раз, поздно вечером, до ужина, и раза три было — и после ужина, Борис засиживался с ней в её горницах. И всем это было известно. И в качестве близкого родственника Борщёв мог это делать не удивляя никого. А теперь?! Анюта за два дня много передумала. Много наболелось её сердце. Была минута, что она хотела бежать из дома отца в один монастырь, где была настоятельницей добрая и любившая её старушка, тоже родовитая княжна, тоже настрадавшаяся когда-то в миру и поступившая в монахини оплакивать убитого на войне жениха.
Но монастырь и келья не долго были на уме крымской татарки по матери. Южная кровь заговорила, и всё более, всё сильнее бушевала в Анюте.
— Не только я не пойду в монастырь, не только я не пойду замуж за старого хохла, — решила Анюта, — я выйду замуж за Бориса.
Солёнушка, тоже татарка, а не русская дворовая холопка явилась, конечно, на помощь к своему дитятке и с ней не только не пришлось княжне спорить, но она подбивала Анюту.
— Вестимо надо за Бориса Ильича выходить! — сказала старая татарка. — Нельзя, если, по простоте, как в людях, — надо иначе, воровским образом. Князь из ума выжил, либо захворал головой. Отходится — образумится и сам будет рад, что дочь не послушалась его, а по своему обернулась.
И мамка прежде всего решила, что княжне надо видеться с своим суженым, чтобы всё толково обсудить и решить.
И вот теперь княжна молча сидела в углу своей маленькой гостиной, и, при малейшем шорохе, нервно вздрагивала и озиралась кругом горящими как уголья глазами. Но это был не страх и не смущенье.
Сначала ей не хотелось принять Бориса ночью у себя, ради какого-то особого чувства уваженья к отцу и нежелания обманывать его; но коль скоро Анюта поневоле решилась на это, то смущенью уже не было места в её сердце. Страха не было и подавно... Солёнушка и Ахмет, не даром "воры-татарва", как их звали дворовые, — так теперь всё устроили и подладили, что если бы кто из горничных и увидел впросонках фигуру переодетого Борщёва, то принял бы его за истопника или за самого сатану, но никак не за баринова внука. Две горничные всегда по очереди, как дежурные, спали у дверей горницы княжны. Солёнушка положила с вечера двух девушек по выбору, из которых одна была глупа как столб, а другая всегда сильно храпела. Последнюю мамка вскоре разбудила снова и отправила на вышку за храпенье, обеспокоившее будто бы княжну, и объявила, что делать нечего — поневоле одна девка останется на дежурстве... Оставшейся, по имени Авдотьи, мамка не боялась. Она способна была всё увидеть, услышать и ничего не сообразить; да ей никто ни в чём и не поверит.
Княжна советовала было своей Солёнушке никого не класть у дверей на эту ночь, но мамка не согласилась. Отменить заведённый за двадцать лет порядок, значило прямо подать повод всей праздной дворне думать и соображать, что за притча приключилась и почему у дверей княжны отменено дежурство. Зато Солёнушка села около спавшей на полу дуры и, в ожидании ночного гостя, решила, что если горничная от шороха или шагов или скрыпа дверей проснётся, то она накинет на неё простыню, а то и сама ляжет на здоровенную Авдотью.
— А там, завтра, — решила мамка, — думай себе, что домовой душил. Только все на смех подымут и на целый год хохоту хватит.
Уже около полутора часу сидели княжна и мамка, каждая в своём углу: одна — в девичьей пред раскрытой на заднюю лестницу дверью, по которой прямо со двора должен был явиться ожидаемый гость; другая — в углу своей комнаты. И обе прислушивались.
Солёнушка глядела то на лестницу, то в лицо спавшей на полу Авдотьи, и думала свою думу. Княжна изредка взглядывала на свою дверь, за которой почти вплотную спала горничная и сидела мамка.