Пётр Хрущёв отправился к знаменитому основателю московского университета, Ивану Ивановичу Шувалову, который по роду жизни и занятий показался Гурьевым в числе самых ожесточённых "недовольных».
Шувалов жил в Москве уединённо, тихо и скромно, почти безвыездно сидел дома, не являясь ни на одно празднество. Он работал с утра до вечера, писал, читал, и заваленный книгами, мечтал только об одной перемене для себя: уехать и отправиться путешествовать за границу. Это было его заветной мечтой, о которой он переписывался с другом Дидеротом ещё в царствование своей благодетельницы Елизаветы. А теперь, при новом правительстве, будучи нелюбим Екатериной и не имея "своего места" при новом дворе — Шувалов решился окончательно покинуть родину, уехать и надолго...
Впоследствии он и исполнил своё желание и пробыл пятнадцать лет под ряд в разных государствах Европы.
Заговорщик и злоумышленник, явившийся к Шувалову — предлагал перевороты; да ещё немного выпивший дома "для куражу" — рассмешил Шувалова.
— Много вас, таких политиканов, г. Хрущёв? — спросил Шувалов у оратора-гостя.
— Нас тысячи... Вся гвардия!.. — сказал офицер, искренно веровавший в своё собственное измышление.
— Да вся гвардия, — сказал Шувалов, — два месяца тому назад... Больно скоро уж обернулись. Этак и у диких племён самоедских не бывает.
На все расспросы и на всё красноречие Хрущёва — Шувалов отвечал шуткой.
— Стало быть, вы за нынешнее правленье? Вам Орловы по сердцу? — сказал наконец Хрущёв.
— Нет... Лгать не стану. Говорю вам прямо, платя вам тою же монетою, т. е. откровенностью. Я веду опасные речи, в надежде, что это останется не оглашённым.
— За кого же вы стоите? Кого бы вы желали?
— Елизавету Петровну.
— Она же скончалась?!
— Да. Царство ей Небесное. Раньше времени. Дожить бы ей до совершеннолетия Павла Петровича и было бы благоденствие.
— И за нас вы стоять не будете?.. — спросил Хрущёв.
— Выеденного яйца не дам. Да и вы, извините, впотьмах бродите. Принц двадцать лет в безумии. Он сам есть не может. Его кормят как младенца. Это я знаю от верных лиц.
Хрущёв вытаращил глаза.
— Вот видите. Вы хлопочете сами не знаете за что.
— Да правда ли это?
— Моё вам в этом, молодой человек, дворянское слово... Я никогда ещё не солгал. Моя честь вам порукою.
Между тем Семён Гурьев, снарядив товарища к Шувалову, к "фрондёру", как его звали со слов императрицы, т.е. "frondeur", сам отправился к Н. И. Панину. Вельможа удивился, что незнакомый и вдобавок армейский офицер желает его видеть и настоятельно просит принять по важному "статскому" делу. Подобные разъезды офицеров и появленья их у вельмож бывали зачастую, за прошлые полгода, в Петербурге, перед июньским переворотом.
"Но теперь-то?!" — подумал озадаченный Панин.
И он послал своего дворецкого, умного старика, спросить у офицера Гурьева, не от Орлова ли он приехал?
Гурьев велел ответить, что он с господином Орловым был приятель, но раззнакомился, а приехал от себя самого. Панин заставил дворецкого два раза повторить себе этот ответ.
— А, вот как?! Ну, так поди скажи, чтобы он к себе самому обратно ехал и отвёз бы ответ, что такой рекомендации мне слишком мало.
Дворецкий точно исполнил поручение.
— Хорошо. Мы это, скажи Никите Иванычу, запомним, — дерзко ответил Гурьев и уехал.
— Однако имя и фамилию, на всякий случай, записать надо, — решил Никита Иваныч и в записной книжке вписал, улыбаясь иронически и ядовито:
"Семён Гурьев, поручик ингерманландского полка. Первый волонтёр будущего легиона "фрондёров».
Гурьев, как собирался, объехал ещё трёх лиц. Одного не застал дома, другого удивил приездом и его, с первых слов, хозяин попросил удалиться, приняв за пьяного, хотя Гурьев не выпил для куражу, как Хрущёв.
Третий, для визита намеченный Гурьевым, был москвич и, по собранным сведениям, "ведмедь", домосед и коритель всего питерского. Это был сам князь Артамон Алексеевич Лубянский.
Здесь Гурьева наивно приняли тотчас, даже любезно и ласково. Князь знал все дворянские фамилии и не раз слышал об офицерах Гурьевых от Борщёва. И он объяснил себе этот визит по-своему.
— От внука пожаловали? — спросил он, приняв и усадив офицера в гостиной.
Но с первых же слов предисловия Гурьева — князь раскрыл широко глаза, раскрыл рот и не знал, что с ним творится: бредить он, или в яве видит пред собой умалишённого.
— Будете ли вы, князь, всячески, даже иждивеньем, денежной помощью, стоять за наше дело, — говорил Гурьев, уже успев нагородить кучу всякой всячины о своём плане.