— Всё равно. Образами нельзя...
— Что ж! — прервал Борис свою мать и обращаясь к Анюте. — Пускай! Объявляйте! Так и следует. Пора объявлять. Ведь всё готово.
И он глядел на Анюту пристально.
— Что готово? — произнесла она тихо.
— Всё. Всё готово! Хоть сейчас венчаться! — повторил Борис. Анюта поняла и вздохнула.
— Что ты путаешь, чего готово, — забурчала Настасья Григорьевна. — Ничего не готово. Чулка одного нету, не то что приданого. Что ж ей, как найдёнышу за бобыля выходить, в дарёной сорочке, да в прокатных сапогах. Агаша не богатая у меня невеста, а замуж пойдёт — я по моде кроить да шить-то буду. Всех засажу. А тут княжна... Объявят... Обручат. А ей даже и на обрученье нового платья нет. В старом выйдет. И срам, и грех. Нет, видно, в столицах басурманятся люди. Пройдёт ещё мало и отатарятся все русские дворяне. Козами оденутся, по-звериному заговорят как немцы, и веру свою всю шиворот на выворот вывернут. Не то христиане, не то болване. Не Богу, а истукану молиться учнут, как сто лет назад, сказывают, в Киеве на Днепре было — истуканам люди кланялись и огонь ели.
Долго бурчала Настасья Григорьевна, но её никто не слушал.
Княжна глубоко задумалась, держа мокрый от слёз платок около побледневшего лица и снова горящих лихорадкой глаз. Борис, молча, печально смотрел на неё, не отрывая взгляда, и нерадостные мысли роились в его голове.
Одна Агаша была одинаково спокойна, бодра и весела. Она отошла к окнам и смотрела на двор...
— Гости! Гости! — воскликнула она вдруг и подпрыгнув захлопала в ладоши.
— Пойди к себе. Умойся, — заспешила Настасья Григорьевна. — Видать, что плакала. Нехорошо.
— Пускай все видят... — тихо отозвалась княжна.
IX
После первых гостей, вошедших в дом и принятых княжной — кареты, колымаги, брички и всадники, не переставая, появлялись на дворе. Одни выезжали и давали место другим.
И как всегда, в этот день, ежегодно, вся Москва перебывала здесь, поздравляя "крымку", как звали княжну за глаза разные маменьки разных дочек. Для мужчин, стариков и молодёжи Анюта была и за глаза "красавицей писаной", только чересчур уж о себе "возмечтавшей" и разборчивой невестой-приданницей.
Князь, вернувшийся вскоре с Каменским, стал принимать вместе с дочерью.
На этот раз знакомые и люди, считавшие себя роднёй князя, и приятели, и тайные враги, дамы и мужчины, все были одинаково поражены новостью.
Ходил уже слух в Москве о том, что в доме князя "что-то неладно", и что будто Лубянский, упрямица и загадчик, любящий загадки загадывать Москве, т. е. озадачивать знакомых чудачеством и неожиданными выходками — теперь прочит выдать дочь за небогатого да и не очень знатного петербургского сановника, который княжне в отцы годится. Но этому слуху никто не придавал веры. Много раз уже сочиняли праздные люди на князя всякую всячину, кто по болтливости, кто по злобе. И вдруг теперь, в день рожденья своей дочери, князь, принимая гостей, представлял всем наречённого зятя, сенатора Камыш-Каменского.
Почти все отвечали изумлёнными, широко открытыми глазами и неловким молчанием… И всё это заметили. Сам князь замечал, как озадачил гостей. Один сенатор улыбался во весь рот, хохлился как индейский петух, и счастливый, не замечал ничего. Он не видел даже того, что давно видела даже Настасья Григорьевна, а именно — злую, надменную улыбку, не сходившую с лица княжны.
Теперь днём, при приёме всеобщих поздравлений со днём рожденья и с выходом замуж, в гостиной была уже не та Анюта, которая рыдала по утру у киоты, благословляемая отцом. Опять сказалась громко, явно и сознательно заговорила в ней "крымка" по прозвищу, или дочь юга, сильная волей, на вид будто злая и бессердечная, но в действительности пылкая нравом.
— Княжна, гляди, как осатанилась! — замечали некоторые.
— Не сдобровать ему с ней! — шептали маменьки, глядя на совсем не подходящую друг к другу парочку, ни по внешности, ни по летам, ни по состоянию.
— Что ж у него? Какой же это жених для княжны? — говорили мужчины. — У него одна лента через плечо. Невидаль! Сановник он не Бог весть какой. Блюдолиз Разумовских, благо тоже Хохландии уроженец.
— Задаст она жару этому индюку! Ведь насильно выдают.
— Но как же князь-то? Обожал, холил, чуть не молился на свою Анюточку, а тут вдруг этакий финт надумал.
— Загадчик был всю жизнь. Всё норовил как бы мир удивить. Ну и удивлял иной раз — да глупостями, а не умным чем. Вот и теперь вестимо удивительно, но ведь загадка-то это такая, что надо плюнуть да перекреститься.
И пересудам шёпотом в горницах конца не было.