"Ведь это тоже будто игра в слова! — думал Хрущёв. — Ну, как загадчик — не всей Москве загадывает загадку, а нам одним. А на Москву-то ему теперь, как завсегда было — наплевать".
Вскоре все поднялись из-за стола и разошлись по парадным горницам. Самые близкие знакомые и приятели князя, в том числе и преосвященный, отправились к князю в кабинет.
— Посмотри, князь, — всё, родимый, обойдётся хорошо! — сказал архиерей. — Девицы все на один покрой. Молодость — неопытность. Приглянется молодец и представится ей, что только и свету что в окошке. А там помолвят, да просватают по воле и благословению родителя за степенного человека, и глядь, ещё до свадьбы, уже стерпелось, уходилось всё. И сама рада и счастлива. И вон уже на край света собралась. Хоть и не зовут! Так ли?
— Да... Но Анюта моя не такова. Она вот говорит, у неё родня в крымском ханстве. Правда. Она вся в покойницу жену, а нрав — я виноват — свой ей дал. Вот я и опасался беды какой. А что родителю тут поделать? В монастырь! Она сего не боится! Лишить иждивения всего... По миру пустить? Так куда же всё дену. Она у меня одна... Вот я и опасался всяких бед.
— А ничего не вышло. Всё слава Богу!
— Да ведь ещё, ваше преосвященство, не обвенчаны. Времени ещё много... для своенравия... отозвался князь задумчиво.
— А вот, как я говорил... Завтра обручим. И там хоть полгода за приданым возися. Что ж она, обручённая с одним, за другого что ли соберётся опять замуж? На ум то не придёт...
— Оно конечно, обручение хорошо вами задумано!.. — отозвался снова князь как-то не весело, а озабоченно. — Только не знаю...
— Чего ещё? Вишь уж на край света клятву дала идти за ним.
Князь вздохнул украдкой и ни слова не отвечал.
Часов в десять вечера гостей уже было мало. Понемногу все разъехались, утомились после пира, вина, карт и всяких забав с фантами и даже фокусами какого-то проезжего в Москве голландца, разысканного князем случайно для развлечения своих гостей.
После фокусника, когда он пригрозясь всех сидевших облить квасом из ведра, — обсыпал цветочками и ленточками, гости весело поднялись и стали прощаться и разъезжаться. Борис, собираясь вместе с последними, подошёл к Анюте и голосом, дрогнувшим от волнения, проговорил:
— Анюта. Готова ты?
— Что ж мне готовиться. Я только один сегодняшний образ батюшкин возьму с собой из дому.
— Готова ли ты... духом?
Княжна молча подняла глаза на Бориса, долго смотрела и печально проговорила с упрёком:
— Не себя ли пытаешь? Не себе ли ты это сказываешь?
— Нет. Я не робею. Будь что будет!..
— А я, слышал ты... при всех московских клятву дала за тобой идти на край света бесбоязно. А теперь даже с лёгким сердцем пойду, ибо я чую, что батюшка против своей воли меня за этого хохла просватал... Когда же?
— Равно в полночь.
— Буду. Господи благослови. В хороший час сказать, в дурной промолчать... чует моё сердце, что всё обойдётся без лиха.
— Только за ворота добеги... Только дворню миновать без помехи.
— Где им. До меня ли им. Ахмет уже всех угощает теперь, — сказала Анюта.
— Бузой своей? — усмехнулся невольно Борис.
— Да. Солёнушка сейчас мне говорила. Уж человек двадцать легли, где кто сидел. Их, чтобы батюшка не увидел, уносят как замертво в их семейники и каморки. Одно дурно сделали, чужих людей и кучеров тоже угощали. Солёнушка боится, домой не доедут с господами.
— Ну-с. Бог помочь нам... — сказал Хрущёв, подходя. — Чрез часа два ждём вас. Ступайте, отдохните немного. Путь ведь дальний зачинаете. Тысячу вёрст отсюда, сказывают. До одного Киева полтыщи, да там до Бахчисарая столько же.
— Ты всё свои прибаутки! — рассердился Борис.
— Тошно, голубчик. На сердце камень, так прибаутками и стараешься его своротить долой или хоть пошевелить со стороны на сторону. Всё будто легче. Ну пора, пойдём.
И молча, тихо, даже печально простились приятели с княжной.
Анюта хотела идти к отцу — проститься тоже, но остановилась.
— Не могу! прошептала она. Ни за что на свете. — И взяв себя за голову, она быстро пошла на свою половину.
XI
Дом опустел и наверху было тихо, но внизу и в боковых крыльях дома, где помещалась дворня, долго ещё гудели голоса. Там пировала невообразимо вся прислуга князя. Всем в день рождения княжны позволялось шуметь, кричать, наедаться и напиваться, сколько душа примет; только не буянить.
И все, конечно, пользовались широко дозволением, что продолжалось иногда чуть не до утра и в семейниках, и на дворе, и на улице пред домом. Этого пуще всего и боялся хитрый татарин Ахмет. Не пройти княжне незаметно чрез двор, когда всё будет на ногах, празднуя её рождение. Но сам же Ахмет, зная, что выбор дня не зависит теперь от молодых людей и что на утро после рождения будет обрученье — придумал свою затею. И затея удалась. Состряпанная им буза действовала на славу, скорее и сильнее, чем он предполагал.