"Обопьётся кто до дверей небесных — авось меня не засудят, раздумывал Ахмет. Это не зелье какое от колдуньи, а простая нашинская крымская буза. Только малость покрепче и по-российски сделана, на то, что и народ тут покрепче. Князь сам сказал про бузу: Пейте, что хотите. Бузу — так бузу..."
Ещё не было полуночи, как обе бочки бузы были опорожнены и всё стихло, всё спало... Человек с двадцать валялись где попало, в том числе и горничные, молодые и старые, так как последних опившихся таскать и разносить по углам и кроватям было некому.
Громаднейший швейцар Агей лежал на дворе пред подъездом, плечом и головой на каменной ступени. Ещё человек трёх застал и повалил полный хмель и дурман на дворе, а один лёг даже среди ворот, собираясь их запирать...
В сенях, в коридоре нижнего этажа и во всех горницах людских — всё спало мёртвым сном и храпело на разные лады.
Несколько стариков, женщин и детей не спали ещё, не дождавшись своих отцов и мужей, но по тишине в доме и отсутствию движенья, всякий из них думал и объяснял дело по-своему — и наконец собрался тоже залечь спать.
Ахмет тихо и осторожно обошёл сонное царство и, изредка глядя на позы лежащих или шагая чрез некоторых, ворчал:
— Ишь ведь как набузился! Лёг, будто убили. Ей Богу, будто избили! Авось очухаются все. А помрёт кто, мне же зададут жару. А что я? Не могу я ровнять питьё. Я варил, а пил-то ведь всякий сколько хотел.
И обойдя весь низ, татарин пошёл на конюшню.
Около полуночи, недалеко от дома появилась тройка, запряжённая в бричку. В ней были два приятеля и сидели молча. Не прошло несколько минут, как кто-то выбежал из ворот и подбежал к ним. Это был Ахмет.
Кучер слез с козел. Ахмет сел на его место и подобрал вожжи.
— Ну, убирайся! Живо домой! — сказал Хрущёв тихо слезшему кучеру, и тот быстро удалился.
— Свечи как поставила Солёнка у княжны на подоконнике, я и махнул со двора! — бойко сказал Ахмет.
— Стало быть выходит барышня? — спросил Борис.
— Солёнка свечу, по уговору, хотела поставить, когда княжна изволит совсем собраться... Да вот, гляди, и оне...
Борис завидел невысокую женскую фигуру на улице и, быстро выскочив из брички, побежал к ней навстречу.
— А я, барин, как набузил всех! — с восторгом сказал Ахмет, оглядываясь к Хрущёву с козел. — Так набузил, что ей Богу удивительно. Наши всё, что тебе — тараканы морёные порассыпались везде. Кто ничком, кто бочком растаращился весь колесом и лапы раскидал. Боюсь: подохнет пяток, либо более того. Агей, дьявол, как ни пробовал я его отцепить от бузы, прилип, да целых полведра, почитай, вытянул один.
Анюта с помощью Бориса подошла к бричке, Хрущёв тоже вылез и затем, усадив княжну, они сели.
— С Богом! — сказал Хрущёв.
Ахмет снял шапку и перекрестился.
— Татарин, а добрый пример показал! — вымолвил Хрущёв. — А мы было и запамятовали это...
— Да. Надо! — отозвался Борис тихо.
И оба сделали тоже самое. Княжна перекрестилась под чёрным платком, накинутым сверх салопа.
Ахмет, забравший и натянувший вожжи, не утерпел и крикнул на всю тёмную и пустую улицу:
— Эх вы, родимые, выносите!
Лошади рванулись и бричка покатила, тотчас миновала площадь, затем, оставив Китай-город в стороне, покатила вниз к речке Неглинной, а вдоль неё, по берегу, мимо всего Кремля, прямо на Остоженку к Москве-реке.
— Чудно это! — заметил Хрущёв. Куда нам дорога легла.
— А что? отозвался Борис.
— Да как это место зовут, где мы Москву-реку то переедем?
— Не знаю.
— То-то, питерец. Это Крымский брод зовётся.
— Анюта. Твой стало быть! — шепнул Борис.
Княжна не отвечала. Она, целый месяц глядевшая на всех с вызовом в лице, с твёрдой решимостью в глазах и в каждом слове — теперь вдруг будто лишилась сил и сидела почти без сознания совершающегося с ней и кругом неё. Отец не выходил у неё из головы.
"Что он скажет? Что он сделает? — думала она как в тумане. — Если это его поразит на смерть! Если она убьёт его. Что лучше: монастырь и заточенье чрез него, или его горе и смерть... Лучше монастырь. Сто раз лучше!"
Бричка скоро выехала из города в заставу и покатила по широкой дороге, по имени "Калужка". Чрез час, всю дорогу молчавшие путники были вёрст за двадцать от столицы и, свернув на просёлок, скоро завидели вдали, среди поля, несколько огоньков.