"Хорош же я буду жених тогда, как начнут меня таскать в свидетели, да опрашивать, — думал Хрущёв. — Только Агаша будет разливаться по мне, считая и меня причастным к этой глупости. Ведь преступник и свидетель для неё и для Настасьи Григорьевны — одно и то же! Лучше обождать! Как уйдёт отсюда гвардия, а брат с Гурьевыми уберутся в Питер, так я и объявлюсь".
И Хрущёв, бывая всякий день у князя в доме, всё более ему нравился своею рассудительностью и смелостью и даже шутками и остротами — и при намёках князя на брак с Агашей всё более избегал высказываться.
Князь всячески пытал молодого человека, но ничего не мог понять.
"Жениться, — раздумывал князь, — не прочь, говорит. Богатой не только не ищет, но прямо сказывает, что не хочет, чтобы жена была богаче его. Зазнобушки нигде у него другой нет! На Агашу все глаза свои просмотрел! А станешь ему говорить стороной — увёртывается и отлынивает... Что за притча?! Ума не приложу".
А Хрущёв, понимавший и видевший это недоумение князя, думал про себя:
"Да. Знал бы ты, какой у меня братец тут в Москве есть и чудит на Плющихе. Кабы ты знал, так не удивился бы. Вот не ныне, завтра могут их накрыть, а меня в свидетели затаскают. Пообедать порядком да выспаться не дадут. Ведь родной брат. Я не мог не знать про него — всего его празднословия да всех фокусов. Дай срок — уйдут в Питер, дня не пропущу. Сам с тобой заговорю об Агаше".
И благодаря этой помехе в брате Петре для его счастья, Хрущёв постоянно думал о сборищах в доме Гурьевых.
Борис, конечно, забыл и думать о них. Только раз, на третий день после своих визитов по городу с молодой женой, ради приглашений на пир в доме князя — Борщёв вспомнил о Плющихе.
— А что наши врали? — спросил он у друга. — Неужто всё ещё переливают из пустого в порожнее?
— Переливают! — сказал Хрущёв досадливо. — Но только, братец мой, порожнее стало наполняться уже. Вчера заходил я и брата усовещевал, даже стращал этим.
— Чем?
— А тем, говорю, что переливая всё одно и то же из пустого в порожнее, они всё-таки порожнее верхом ухитрились накачать. А тут одна капля лишняя — и чрез край хватит.
— Ну, туда им и дорога. Засадят в крепость, посидят годик и вышколятся — выйдут умнее на волю.
— А я?..
— Что ты!
— Я виноват?
— Да тебе то что ж до них?
— А во свидетели таскать будут!
— Ну посвидетельствуешь не ложно.
— А коли я свататься хочу! Жениться! — взбесился Хрущёв. — А тут из-за них жди у моря погоды!
— Ты, да жениться! На ком? Господь с тобой. Это только дедушка такую пустяковину надумал. Какой ты муж! — рассмеялся Борис. Но, к удивлению своему, он увидел, что Хрущёв обиделся и не простясь с ним ушёл.
XVI
На званый пир князя Лубянского праздновать замужество его дочери, хотя и после самокрутки — съезжались гости. Все экипажи должны быть останавливаться у ворот и гости, волей-неволей, выходили и шли пешком чрез большой двор его палат, так как весь он был заставлен столами с угощеньем для москвичей и с соседних, и с дальних улиц. Впрочем между воротами и главным подъездом был сделан чрез весь двор крытый навес в роде сеней и обит красным кумачом. Проход этот был придуман князем и на случай ненастья, и кроме того с целью — чтобы никто из гостей не обиделся на хозяина. Нельзя было из приличия заставлять дворян выходить из экипажа у ворот, так как это требовалось всегда по стародавнему обычаю только от купцов или от мелких помещиков, — однодворцев. Следовательно, равняя этот раз дворян с купцами поневоле — князь должен был придумать у ворот и чрез весь двор временный красный подъезд и переход.
Несмотря на это, всё-таки, многие бурчали, выходя из карет. Однако никто не вернулся, не желая лишать себя угощенья, а главное, ради любопытства видеть, что будет, и ради возможности сказать, что был тоже у Лубянского на пиру.
Двор по бокам деревянного помоста и прохода был уже полон народом. Разумеется, ближайшие соседи пришли раньше и заняли места. Густая толпа народа на улице залила высокую ограду вплотную и ожидала не очистится ли место. Экипажи с трудом пробирались по улице, и со стороны площади, пространство, покрытое любопытными и зеваками, походило на ярмарку в воскресный день.
Пир князя должен был начаться обедом на триста человек гостей, а затем вечером предполагались шкалики, смоляные бочки и потешные огни. Всё это брался устраивать один итальянец, известный в Москве своей учёностью и ловкостью по этой части.
Итальянец пять дней готовился и хлопотал. Говорили, что будто он весь порох, какой нашёл в городе — скупил для своих работ по заказу князя Лубянского.