Растормозить несущий винт. Запуск.
Двигатель заработал. Михалыч закрыл глаза.
«Я видел, как взлетали самолеты. Они взлетали и падали. Я не взлетал с ними, потому что боялся упасть. Я видел, как рождались люди, и видел, как они умирали. Я видел жизнь, и она мне не понравилась. Я устал».
Винт раскручивался все быстрее - автоматика отрабатывала цикл. На секунду ему показалось, что машина сейчас взлетит, но она как стояла, так и осталась стоять. Кабина мелко вибрировала, шум закладывал уши.
«За шум компенсацию по-хорошему получать надо. Где Зафар со своим барашком? Жрать охота...»
Частота вращения стала еще выше. Отключилось питание стартера. Михалыч, не открывая глаз, положил руку на выключатель генератора, запуская второй двигатель. Скорость вращения достигла предела. Шум заполнял пространство кабины, добирался до внутренностей, бил по барабанным перепонкам, проникал в мозг и гасил, гасил всю боль от воспоминаний прошлого.
«Я лечу. Неважно, что вертолет на земле, я лечу. Когда я умру, меня похоронят здесь. Попрошу Эдуарда, пусть мне на могилу поставит турбину или крыло от кукурузника - что найдет. Он, конечно, скажет, что я сошел с ума. Так все скажут. А я буду смотреть сверху и улыбаться. Пусть я никогда в жизни не летал. Я помогал взлетать другим».
- Михалыч! Ми-ха-лыч! - Эдуард стоял под винтом и размахивал всеми конечностями, привлекая внимание задремавшего сторожа.
- А? - Михалыч сфокусировался на рослой фигуре начальника.
- Гаси двигатели! ...ал уже казенный керосин жечь!
Михалыч поспешно прервал запуск и вывалился из кабины.
- Ты что тут за представление устроил? Пол-аэродрома чуть ветром не снесло! Не мог холодной прокруткой ограничиться?
- Так ведь консервация, - пожал плечами Михалыч.
- А было бы что консервировать... - Эдуард махнул рукой, - тебя бы в спецназ порекомендовать. Как специалиста по светошумовым диверсиям.
- Ой-вей, Михалыч! - Зафар выполз из сторожки и теперь отчаянно привлекал к себе внимание интенсивной жестикуляцией, - хорошо летел, в Москве слышно было! Завтра чиновникам такое шоу устроишь - респект тебе будет!
- Тебе лишь бы чиновников пугать, ...л! - прикрикнул на него Эдуард, - Михалыч, заглушки на место и бегом к 26-му, с инструментами. И огнетушитель на всякий пожарный возьми!
Эдуард исчез так же неожиданно, как и появился.
Михалыч резко наклонился, чтобы поднять заглушку с земли, и в глазах у него потемнело. Не выпуская заглушки из рук, он аккуратно приземлился на траву и начал разглядывать просветы в пасмурном небе. Несмотря на тучи, оно казалось пронзительно чистым и тугим, как струна, и даже немножко звенело. Хотя, возможно, небо было и ни при чем, а звенело у Михалыча в ушах. Черная нитка журавлиной стаи потянулась к южному краю горизонта. Птицы летели нестройно, то разбиваясь на пары, то вытягиваясь в струну - наверное, это опоздавшие пытаются нагнать своих, подумал Михалыч. Ему вдруг захотелось вскочить, замахать руками, закричать что есть силы: «погодите, я с вами, возьмите меня с собой!». Сквозь стихающий звон до ушей доносились обрывки жаркого спора между начальником и Зафаром.
- Да что вы, мой дорогой, постоянно имеете на меня такие нехорошие мысли! Я честный таджик, и знать не знаю, куда девается ваше имущество!
- Не мое имущество, Зафар, а государственное, понимаешь ты это?
- Ой-вэй, как не понимать! Я одного не понимаю, на какую головную боль вам сдалось государственное имущество? Уж, наверное, такое мудрое правительство и без нашего участия позаботиться о своем обеспечении!
- Не смешно, Зафар! Завтра комиссия, а у нас 30 единиц парашютных комплектов не хватает! Учти, штрафы я вычту из твоей зарплаты!
- Так за что же! Эти парашюты я еще позавчера на просушку выложил, выхожу - а их ветром сдуло!
- Что, все тридцать комплектов?
- Веришь - нет, все как есть! Я за ними бросился, а они стропами махнули и все, как один, улетели - на юг!
- «И их печальные голоса растаяли в вышине...» это же парашюты, а не журавли, Зафар! В общем, как хочешь, а чтобы завтра недосдачи не было.
- Да какой вопрос, начальник! В гаражах брезент возьму, нарежу сколько надо - самые лучшие парашюты: приземлишься, как гаечка, даже испугаться не успеешь!
Крик журавля напоминает смех младенца - тихий и переливчатый, и какой-то печальный. Крик журавля - это песня прощания. Это последняя колыбельная, из тех, что поют младенцам и умирающим. «Подождите, не улетайте!» Они вернутся, но листья уже будут другими.