Нужно сказать, что не меньше ветра нам досаждали в то время проливные дожди и туманы. Помню, возвратились мы как-то с Рябовой из полета, мокрые, продрогшие. Катя не выдержала, в сердцах говорит:
— Лучше в лютые морозы летать, чем в такой сырости. Это же не туман, а черт знает что. От дождей да туманов и заплесневеть не мудрено.
— А ты профилактику делай, — пошутила подошедшая Руднева, — на ночь смазывайся отработанным маслом. Все равно оно пропадает.
— Ничего, Катя, — в тон Рудневой заметила я. — Зато теперь ты и огнем прожженная, и влагой пропитанная, против любой болезни устоишь.
Катя бросила на меня сердитый взгляд, хотела что-то сказать, но только вздохнула и отошла. Она все еще переживала свой перевод в учебно-боевую эскадрилью и почему-то обижалась на меня, словно я была повинна в этом.
Тогда, при назначении нас в новую эскадрилью, у Рябовой произошел резкий разговор с командиром полка. Нас вызвали в штаб, и Евдокия Давыдовна сообщила нам решение командования.
— Уверена, — сказала она, — с работой справитесь, оправдаете оказанное вам доверие. — Затем, перейдя с официального тона на обычный, товарищеский, добавила: — А теперь, девушки, от себя лично, не как командир, а как друг, поздравляю с повышением. Если трудно будет, обращайтесь без стеснения — всегда поможем.
Ни меня, ни Рябову новое назначение не обрадовало. Нас не пугали трудности новой работы. Дело было в другом. Я уже слеталась со своим звеном, изучила летчиц и штурманов, знала, на что каждая из них способна. Они привыкли ко мне, я к ним, и звено работало, как хорошо отрегулированный механизм. А тут все начинай сначала. Но приказ есть приказ, и я приняла его как должное. Катя же вдруг заупрямилась и заявила, что отказывается от своего назначения.
— Причина? — коротко спросила Бершанская.
Разумеется, веских доводов у Рябовой не нашлось.
Просто ей не хотелось расставаться с командиром своего экипажа Надей Поповой — прекрасным товарищем, опытной летчицей. Несмотря на то что все мы, девушки, крепко дружили, друг друга любили и уважали, каждый экипаж представлял собой единое, нераздельное целое в этом дружном большом коллективе. Любой штурман считал своего летчика самым лучшим в полку, а пилоты лучшим признавали своего штурмана. Это вполне естественно. Сама фронтовая обстановка рождала такую спайку, заставляла девушек дорожить друг другом, ибо нет лучшей проверки человека, чем под огнем, в бою, где жизнь каждого зависит от мастерства и выдержки товарища по оружию.
Я хорошо понимала Катю и потому, когда она спорила с Бершанской (иначе ее разговор с командиром нельзя было назвать), хранила молчание, даже сочувствовала ей. Но, когда Евдокия Давыдовна отпустила нас, я все же сказала Рябовой, что вела она себя неправильно, проявила эгоизм.
— Знаешь, ты выглядела как кустарь-одиночка, — не скрывая, выложила я ей свои чувства. — Тебе безразличны, видно, интересы полка, а волнуют только личные успехи. Может, ты думаешь, мне хочется расставаться с Клюевой?
— Ты меня не агитируй! — запальчиво ответила Рябова. — Мораль можешь новичкам читать, а меня оставь в покое.
— Как тебе не стыдно!
Но Катя круто повернулась и быстро зашагала прочь. С тех пор отношения мои с Рябовой были несколько натянутыми, холодными. Однако это не мешало нам в работе и в Ивановской, и в Пересыпи.
В первый период базирования на берегу Керченского пролива наша эскадрилья летала на боевые задания не часто. На фронте выдалось относительное затишье. И мы это время использовали для тренировок — осваивали полеты в новых условиях, вводили в строй пополнение. Чтобы улучшить учебную работу, в эскадрилью назначили опытных летчиков и штурманов: Веру Тихомирову, Нину Худякову, Клаву Серебрякову, Марту Сыртланову, Ольгу Клюеву и Таню Сумарокову. Руководила всей летной подготовкой Серафима Амосова.
Окидывая мысленным взором прошлое, я с удовлетворением отмечаю, что полк наш был дружным, монолитным, в целом дисциплинированным коллективом. Но в Пересыпи произошла неприятная и, более того, позорная для воинской части история. У нас никогда не было, чтобы кто-то не выполнил приказа. А тут один из молодых штурманов, младший лейтенант, отказалась идти в караул. Я умышленно не называю ее фамилии, считая, что с ее стороны это была ошибка, а не проявление злого умысла.
Недавно придя в армию, она не успела еще проникнуться сознанием того, что армейская жизнь должна протекать в строго обусловленных уставами рамках, определяться правилами, несоблюдение которых чревато очень большими неприятностями. Девушка полагала, что в армии с командирами, как и в школе с подругами, можно спорить, убеждать их, доказывать. К тому же характером она была вспыльчива, упряма.