— Товарищ командир! — прервал мои раздумья испуганный голос штурмана. — Поглядите-ка, фашист, наверное.
Я и сама уже заметила мелькнувший в разрыве туч двойной фюзеляж «рамы», как прозвали фронтовики быстроходный, необычной формы вражеский разведчик. А заметил он нас или нет? Во всяком случае я сразу же положила машину на крыло и скольжением повела ее вниз. Только бы войти в «молоко»! Если успеем — спасены: фашист побоится низко висящего над морем тумана и оставит нас в покое.
А может быть, он нас не заметил и мои страхи совершенно напрасны? Но нет. Темную кромку облаков прочертили вдруг трассы пуль. Я бросила взгляд вверх, и мурашки поползли по спине: накренившись и беспрерывно строча из пулеметов, на нас стремительно падала фашистская «рама». Расстояние быстро сокращалось.
«Кажется, не успею, — мелькнуло в голове. — А, была не была!»
До фашиста оставалось совсем мало, когда я в отчаянии перевела самолет в пикирование. Это было опасно: ведь до воды могли быть считанные метры и тогда гибель неизбежна. Но иного выхода не было!
Герой Советского Союза Екатерина Рябова, штурман эскадрильи
На фронте затишье. С радостью вышли погулять боевые подруги (слева направо): Мария Смирнова, Надежда Попова, Наталья Меклин, Евгения Жигуленко, Александра Акимова и Татьяна Сумарокова
Герой Советского Союза Лариса Розанова, штурман полка
Герой Советского Союза Ольга Санфирова, командир эскадрильи
Ольга Клюева, штурман экипажа
Юля Пашкова, летчик
Тра-та-та — застучали над головой пулеметные очереди. И все мимо. А вот и туман. Густая пелена уже плотно обхватила нас. Я тут же взяла ручку на себя, и У-2 нехотя, как разгоряченный конь, почувствовавший стальные удила, стал замедлять свой бег. Описав плавную дугу, он перешел в горизонтальный полет. И вовремя — под крылом уже показались вспененные гребни волн.
В наушниках послышался вздох облегчения — для молодого штурмана это было трудное испытание.
Бои за плацдарм на берегу Крыма продолжались.
В конце концов советскому командованию удалось перебросить в Эльтиген подкрепление. Преодолевая ожесточенное сопротивление врага, десантники медленно, но верно вгрызались в оборону противника и постепенно расширили плацдарм. Мы оказывали пехотинцам посильную помощь — из ночи в ночь обрабатывали вражеские позиции.
Женя Руднева, штурман полка, периодически отправлялась в контрольные полеты с командирами звеньев и эскадрилий. В одну из ночей она вылетала со мной.
— Посмотрим, товарищ Чечнева, не разучились ли вы в шашки играть? Есть ли еще у вас порох в пороховницах? — шутливо проговорила она, забираясь в кабину сзади меня.
— Что ж, посмотрим, товарищ командир, — в тон ей ответила я, — не отсырел ли ваш порох?
К слову сказать, я любила летать с Рудневой, хотя и не часто это удавалось. Исключительно спокойная, выдержанная, Женя не терялась ни при каких обстоятельствах. С ней всегда чувствуешь себя уверенно, знаешь, что с таким штурманом с курса не собьешься, да и в бою она не подведет.
У Рудневой было исключительно развито чувство долга, ответственности. Уверовав во что-то, она твердо шла к своей цели, не признавала никаких компромиссов. Требовательная к себе, она и другим не давала ни в чем поблажки, не стеснялась сказать в глаза самую горькую правду, всегда действовала прямо и открыто. И вместе с тем она была заботливым, чутким товарищем.
Ко всему прочему Женя была человеком разносторонних интересов, приятным собеседником. Она не только хорошо разбиралась в своей области знаний, ее увлекали литература, искусство, философия. Обладая незаурядной памятью, Женя хранила тысячи дат, событий и имен. Наш «ученый муж» — ласково называли мы ее между собой.
Но астрономия была ее слабостью. С кем бы, о чем бы Руднева ни говорила, мы знали: все равно она сведет беседу на астрономию.
Однажды, еще когда мы стояли в Ассиновской, я застала Рудневу в общежитии в слезах.
— Что с тобой?
Женя молча ткнула пальцем в газетную полосу. Я быстро пробежала корреспонденцию из Ленинграда. В ней говорилось о разрушении фашистами Пулковской обсерватории. Очень вежливая по натуре, не терпевшая ничего грубого, вульгарного, Женя не сдержалась:
— Сволочи!
Она взволнованно прошлась между койками, потом присела к столику, вырвала из тетради лист бумаги и начала быстро писать. Строка за строкой, чуть загибаясь у обреза, ложились на обычный ученический лист в синюю косую линейку. Женя писала просто, без громких слов, но мне хорошо известно, сколько человеческой боли скрывалось за этой простотой.