Небольшое отступление.
Вообще, о кровопотере... Если люди рассказывают, что от "ужасной раны" весь пол был в крови, то это значит кровопотерю в сотню миллилитров. А вот если в крови "были даже стены и потолок", то смело себе отмечайте кровопотерю в двести кубиков. При кровопотере в триста-четыреста кубиков воображение обывателя уже рисует кошмар с кровью "по колено", при бОльших объёмах идут фантастические описания про вёдра, которыми вычерпывали. И я не глумлюсь, я констатирую фактическую реальность. Что самое удивительное, почти нигде, и никто не врёт. Возьмите сотню кубиков, разлейте и разбрызгайте по полу, как раз весь пол в крови и получите. Добавьте ещё и будут стены и потолок. Но наше воображение с опытом покраски стен или побелки потолка знает, что расход на квадратный метр составляет около ста грамм краски, в помещении в пятнадцать квадратных метров уже имеем полтора литра. И чего вы мне тут врёте про сто кубиков? Я что полы не красил? А если добавить стены и потолок, так столько крови в человеке иногда нет. Про "по колено", тоже нет вранья, ведь при описанных потерях крови часто образуются лужицы на полу и при наступании в них летят брызги и порой до колена. Опять чистейшая правда! А "вёдра с кровью", просто при мытье даже двадцать кубиков крови качественно окрашивают всю воду в ведре в красный цвет. Вот сколько раз воду выносили менять, столько вёдер и получите... Извините, за это отступление, опыт скорой помощи, знаете ли...
Жгут я само собой немедленно сняла и вернула ремень товарищу подполковнику. Если бы он мне по переговорной трубе сказал, я бы сразу подрулила к медпункту, а так пришлось Панкратову бежать за машиной и везти Николаева к врачу. Доктору лишняя ответственность не нужна и он после перевязки отправил нашего начальника в госпиталь на хирургическую обработку раны. А мы с Николаем Евграфовичем полезли отмывать пассажирскую кабину, пока кровь не высохла, и смотреть Барбоса на предмет повреждений. Мыла, как не трудно догадаться, баба-дура ни на что иное не способная. Это я шучу так, сама вызвалась мыть, трезво оценивая, что в самолёте техник разбирается в разы лучше меня... В крыльях, фюзеляже и хвостовом оперении сержант авиационной технической службы насчитал двадцать восемь пулевых и осколочных дырок. Пришлось поменять левую погнутую пулевым попаданием качалку управления рулями высоты вместе с верхним тросиком. Пара краевых повреждений нервюр посчитали не критичными, больше всего возни вышло с заменой одной петли крепления левого верхнего элерона. В принципе мы нормально долетели на двух оставшихся петлях, но летать и дальше с обнаруженным повреждением - моветон, тем более, что эту неполадку можно устранить. Вообще, чем больше узнаю Николая Евграфовича, тем больше радуюсь, что именно он занимается нашим Барбосом, и вообще встретился на моём пути. Мало того, что у него золотые руки, так он ещё и к делу относится с истовым старанием и дотошностью, а главное, самозабвенно любит самолёты. Кажется, ему вообще очень понравилось, что я дала имя самолёту и отношусь к нему как к живому... А то, что я явно знаю самолёт не теоретически уже создало между нами очень добрые и дружеские отношения...
А вот Соседа удивило какое-то чистое и незамутнённое отношение к труду людей нашего времени, это его собственные слова. Я честно сказать так и не смогла понять, что его так удивляет, хотя он мне очень старался объяснить. Оказывается у них, к примеру, лётчику западло (вот меня просто шокирует, что доктор, умный и интеллигентный человек, запросто пользуется словами из блатной фени) было бы мыть свой самолёт, это вроде как роняет его авторитет и подрывает его реноме. Вот ведь бред какой! Хотя он сам при этом рассказывал про замечательного доктора Анну Ивановну Гошкину**, которая была доцентом в первом меде, а начинала свою медицинскую практику на фронте. Вот у неё были очень тяжёлые больные, она занималась темой билиодигистивных анастомозов, это очень тяжёлые состояния нарушений проходимости желчных путей и эти больные в большинстве ходят после операции с трубчатыми дренажами, по которым в баночки течёт желчь. Те, кто нюхал как воняет в таких случаях желчь, имеют реальное представление о нестерпимой вони. Но больные во сне могут повернуться, и трубочка выпадет и натечёт на пол, или банку с желчью уронить и разбить, в общем, девятая палата была кошмаром отделения. Если летом её ещё можно легко проветрить после мытья, то в холодное время весь запах на отделении. Для того, чтобы убить хоть часть запаха мыли с лизолом, и была одна старая санитарка, которая единственная могла мыть эти палаты. А как страдали сами больные, порой вынужденные из-за невозможности ходить лежали и нюхали свою или чужую вонь, рассказывать не стану.
Так вот для Анны Ивановны не было никакой проблемой, если она увидела первой, что случилось очередное подобное ЧП, самой сходить за ведром с тряпкой и быстро помыть палату. И почему-то её за это только ещё больше любили и уважали больные, а коллегам хорошему хирургу, кандидату наук и доценту и так ничего доказывать нужды не было. Но вот, что удивительно, если бы он взялся так помыть палату у своих больных, то на него бы все пальцами показывали, и об уважении речи бы уже не шло. Хотя вроде почти всё то же самое, только не доцент. Теперь оказавшись в нашем времени, он предполагает, что именно это чистое и искреннее отношение к работе нашего времени было тем барьером, который защищал Анну Ивановну, и которого у него никогда не было и видимо он уже был заражён этим вот своего времени отношением, когда западло делать недостойную работу. А я из его рассказа поняла, что это к ним в общество проникли как раз не только тюремные слова, но и тюремные понятия и отношения, когда среди сидельцев отношения к труду регламентировано его блатным статусом и местом в иерархии тюрьмы. Видимо, мы просто живём как люди, а не как арестанты, хоть и не за решёткой. И при этом именно наше время там все поносят, как разгул "беспредела кровавой ГэБни" и что у нас полстраны сидит. Если бы сидело полстраны, то у нас во всех окрестных дворах был бы не один бандюжонок отсидевший за воровство по малолетству, а каждый второй. Только в нашем дворе жило сотни две разных людей, и из них никого никуда не сажали, в школе ничего не слышала. Да! Вполне допускаю, что у нас район рабочий, все вокруг работали на наших Василеостровских заводах, но даже при этом никак в полстраны не вписаться***. И если бы я себе позволила некоторые слова, что использует из блатного жаргона Сосед, меня бы осудили окружающие гораздо сильнее, чем, если бы я стала материться... Странные они там у себя в будущем!
Мне серьёзно удалось удивить и даже шокировать Николаева, когда при прощании попросила его как об услуге:
- Сергей Николаевич! А давайте завтра чуть позже вылетим, и вам выспаться нужно, да и по самолёту есть работа...
Вы бы видели, как он на меня посмотрел, и отвечать не стал. Но на лице с поджатыми губами красноречиво отразилось всё, что он обо мне в тот момент подумал. Хоть я его очень уважаю, и вёл он себя с ранением очень достойно, но мужчина остаётся мужчиной и к тому далёким от медицины. Вполне допускаю, что в эти мгновения он вполне серьёзно, при остальном уме и общей здравости, обдумывал и представлял внутри себя ту самую последнюю каплю крови, которую сейчас его несчастное сердце пытается куда-нибудь протолкнуть. В общем, в госпиталь товарищ подполковник явно ехал умирать, не меньше. А тут эта ненормальная девица такую чушь несёт, не вопрос даже выживет ли он вообще, а про вылет чуть позже просит! Вот же послал Господь подчинённых!...