Голос донесся до Войты будто сквозь вату, дурнота нарастала, жаром подкатывала к горлу…
— Вот видишь… — Достославлен вздохнул. — Увы, Войта, ничего не выйдет… Я был бы рад тебе помочь, но решение зависит не от меня.
Он сказал это так, будто отказывался дать в долг незначительную сумму, которую можно взять у кого-нибудь другого… И понятно стало, что весь этот отвратительный фарс Достославлен задумал заранее — насладиться унижением Войты, поставить его на колени, чтобы потом отказать. Убить бы его за это, мерзавца… Войта думал как-то вяло, уже не чувствуя ни злости, ни отчаянья — хотел только выйти отсюда поскорей, добраться до собственного дома, перекинуть веревку через потолочную балку и…
Дурнота подкатилась к подбородку и разлилась по голове. Пол качнулся, едва не ударив Войту в лицо. Вот только не хватало упасть в обморок, как девица… Войта разжал кулак и выставил руку навстречу качавшемуся перед глазами полу, оттолкнул его от себя изо всей силы. По полу стукнула и покатилась пуговица, добежала до сапога Достославлена, и тот издал какой-то странный звук — то ли тихо вскрикнул, то ли громко выдохнул… А пол все же ударил Войту, но не в лицо, а сбоку, в плечо.
Расторопный слуга совал Войте под нос нюхательную соль, и пришлось хорошенько врезать ему по руке, чтобы убрать от лица мерзко пахшую склянку, — склянка отлетела далеко в сторону, но не разбилась.
— Ну вот… — раздался над головой сахарный голос Достославлена. — Я же говорил — просто обморок.
Войта поморщился и сел. В кабинете никого больше не было — трое друзей благополучно исчезли. Он хотел было встать, несмотря на отвратительную слабость и озноб, чтобы немедленно уйти прочь — в свой пыльный заброшенный дом… Не успел — рядом с ним примостился Достославлен, сидя, а не стоя на коленях, отчего поза его была не менее смиренной.
— Доктор Воен… Доктор Воен, я негодяй…
— Негодяй? Нет, ты гнида, слизняк. До негодяя тебе еще расти и расти, — осклабился Войта. Что это вдруг Достославлен решил раскаяться? И тут вспомнил: пуговица. Пуговица, которую Глаголен не считал столь уж важной вещью и не советовал с ее помощью Достославлену угрожать.
— Хорошо! — с жаром согласился тот. — Я гнида! Слизняк! Согласен!
— Ты еще головой об пол постучи… — брезгливо выговорил Войта.
— И постучу! — воскликнул тот. — Что хочешь сделаю! Верни мне вторую пуговицу… Именем Предвечного молю: верни…
До чего же ушлый парень этот Достославлен — быстро сообразил, что вторую пуговицу Войта с собой не взял. А впрочем, почему сообразил? Ничто не мешало ему обыскать карманы Войты, пока тот валялся на полу без сознания. Друзей он выпроводить успел…
— Хочешь освободить Глаголена? — продолжал Достославлен с тем же жаром раскаянья. — Да нет вопроса! Я все устрою за один день! Завтра же утром Глаголен может отправляться в свой замок! Если хочешь, можешь уехать с ним, никто больше не заикнется о твоем предательстве, никто пальцем не тронет ни твоих родителей, ни братьев… Ты величайший ученый, доктор Воен, ты должен работать там, где добьешься большего!
Вот у кого надо было поучиться искренне заискивать и искренне льстить!
— А что ж ты, гнида, друзей-то своих выгнал? Надо мной ты при них глумился…
— Простите, доктор Воен… Простите! Я негодяй! То есть гнида. Слизняк. Да, слизняк! Но я не осмелился… при них обсуждать этот вопрос. Если бы я мог все исправить!
Он хочет войти в историю. Прославиться. Для суда пуговицы не обвинение, но, например, для Очена (как и для других многочисленных друзей) этого было бы достаточно — если и не поверить до конца в то, что Достославлен убил Трехпалого, то засомневаться. И никогда больше не восторгаться наивностью и непосредственностью Достославлена. Не говоря о том, что в историю Достославлен запросто мог попасть как подозреваемый в убийстве Трехпалого и других чудотворов. И если обоих Йергенов, и старшего и младшего, лишь восхитила бы находчивость Достославлена, то большинство друзей отвернулись бы от него с негодованием.
Стоит ли жизнь Глаголена того, чтобы Достославлен, как прежде, оставался для друзей наивным и безобидным парнем? Безусловно.
Глава 16
— У тебя есть такая возможность… — проворчал Войта, поднялся с пола, на котором неудобно было сидеть, и уселся обратно на пуф — теперь было без разницы, с какой высоты смотреть на Достославлена.
— Да! Я все исправлю! — воскликнул тот. — Только пожалуйста… Пожалуйста, не говори никому об этих пуговицах! Я умоляю, не говори! Я знаю, на твое слово можно положиться!