И миром благим про-цве-тет!
Вот замирает последняя нота, раздаются рукоплескания. И вдруг томный голос:
— Милый Фёдор Петрович, спойте романс, посвящённый мне…
— Ну, села на своего конька — бормочет на ухо матери Комиссаржевский и прикидывается непонимающим. — Это какой же, уважаемая Анна Петровна?
— «Я помню чудное мгновенье…». Вы его так божественно поёте.
Комиссаржевский преувеличенно почтительно раскланивается и снова придвигается к фортепиано. Мать разворачивает ноты.
Она всегда рассказывает с волнением, как вот это вышло нехорошо, когда за первыми аккордами аккомпанемента прозвучала первая фраза: Я помню чудное мгновенье…
На лицах слушателей застыло недоумение. Черные глаза Горчаковой с каждой нотой выражали всё больший и больший ужас. От конфуза плечи матери сжались и пригибались к клавишам. Массивная фигура длинноволосого Лярова, баса из оперы Бергера, склонилась к Агину; слышался его театральный шепот:
— Голубонька моя, Александр Алексеевич, что же это он? Зачем же детонирует?
У Агина был прекрасный слух, и ему ли не знать этого романса. Сколько раз у Брюллова, на пирушках «братии», слышал он его в исполнении самого Глинки!
— Я шептала Комиссаржевскому, — говорила мать, — я умоляла его: «Фёдор Петрович, не надо так жестоко шутить». Но он продолжал. Оборачиваясь к Анне Петровне своим красивым лицом с ястребиным профилем, невероятно буффоня, он выражал нарочитое чувство восторга и обожания. Прижав руки к груди, закатывая прекрасные синие глаза, он безбожно детонировал: «Как гений чистой красоты!». А у бедной вдохновительницы Пушкина по морщинистым щекам текли слёзы. Она ничего не замечала и восторженно улыбалась. Я снова сказала с мольбою: «Перестаньте же шутить, Фёдор Петрович». Тогда Комиссаржевский тряхнул своими длинными волнистыми волосами и закончил романс в тоне; только одни глаза его смеялись. А в это время Агин, с олимпийским спокойствием следя за этою сценою, набрасывал что-то в альбом. То были портреты присутствующих, и, надо сознаться, он некоторых не пощадил… Возле Анны Петровны сидели её муж и сын… Я слышала шепот «Шурона», как нежно называла его мать: «Папаша, мамаша так расчувствовалась, что завтра же начнет гонять по всему Киеву искать ей розовую конфетку, точь-в-точь такую, как получала она когда-то из рук Пушкина».
И вдруг из дальнего угла поднимается наша актриса инженю, славная Фанни Козловская. Тоненькая, маленькая, совсем эфирная. У нее были чудесные мягкие карие глаза… Комиссаржевский обернулся на аплодисменты дрожащих старческих рук и встретил выразительный взгляд Фанни. Ему невольно стало не по себе… И с виноватой улыбкой он обратился к Лярову: «За вами ария мельника, Александр Андреич. Пожалуйте к инструменту». Комиссаржевскому действительно было неловко.
Ал. Алтаев (Ямщикова). Воспоминания, относящиеся к 1871 г. Памятные встречи.
Анна Петровна уехала из Киева, кажется, в Москву, но зато с нами остался и перекочевал в Новочеркасск её сын, долговязый бездельник «Шурон», с женой.
Ал. Алтаев. Памятные встречи. С. 124
Из Москвы мы переехали в Торжок ещё в апреле, по случаю дороговизны и потому, что утомились от суеты и грязи номерной жизни… В половине же октября перебрались в Прямухино по влечению сердца и в видах экономии; но эти виды пока не осуществились по случаю тяжкой болезни мужа, из которой он едва выздоравливает, и которая сильно подорвала его финансы, а также и физические силы.
А.П. Маркова-Виноградская — А.Н. Вульфу. 1878 г
С грустью спешу уведомить: отец мой 28-го января умер от рака в желудке, при страшных страданиях, в доме Бакуниных в селе Прямухине. После похорон я перевёз старуху-мать несчастную к себе в Москву, где надеюсь её кое-как устроить у себя и где она будет доживать свой короткий, но тяжело-грустный век. Всякое участие доставит радость бедной сироте-матери, для которой утрата отца незаменима.
А.А. Виноградский (сын) — А.Н. Вульфу. 5 февраля 1879 г
Я еще застал хорошо знавшего Анну Петровну Керн старейшего артиста московского Малого театра — Осипа Андреевича Правдива, ныне покойного. Осип Андреевич бывал у меня и не раз рассказывал мне об Анне Петровне.
— Я уже не застал в Анне Петровке, — говорил Осип Андреевич, — даже и тени былой красоты. Было немного страшно смотреть на эту древнюю старушку, которая когда-то явилась Пушкину «как гений чистой красоты». Анна Петровна пережила своё время. Годы не украшают жизни.