– Именно здесь ты набрала код, чтобы попасть в мамин кабинет, правильно?
– Но здесь уже открыто! – воскликнул Финн.
И действительно – металлическая дверь была притворена не до конца.
Другая Натали пожала плечами.
– Мама часто меняет код, – ответила она. – У неё паранойя. Я знала, что скоро вернусь, вот и оставила дверь приоткрытой. А теперь молчите. Даже шептаться не стоит.
Она открыла дверь, и они все набились в маленький закуток. Он выглядел совершенно так же, как тайный ход, не считая того, что на полу лежала куча рюкзаков. Эмма бросилась к ноутбуку, который нелепо торчал из верхнего рюкзака, и прижала его к груди.
– Вот он! – воскликнула она, совершенно забыв о предупреждении другой Натали, что надо вести себя тихо.
Чез и Финн тоже забрали свои рюкзаки. Натали смущённо взяла ноутбук, который прихватила в спальне другой Натали.
– Я взяла его просто на время, – виновато произнесла она, протягивая ноутбук хозяйке. – Мы ничего не собирались выносить из дома.
– И хорошо, потому что иначе бы вас немедленно схватили, – мрачно ответила другая Натали.
«Она не шутит», – подумала Натали, почувствовав, как у неё заколотилось сердце.
– Но мы… – Она хотела сказать, что они были очень осторожны, но из-за стены вдруг донёсся глухой стук: в кабинете судьи захлопнулась дверь. И кто-то заговорил:
– Я только что убедилась – всё очень серьёзно. – Это был голос другой бабушки. Если слышать его и не видеть лица – и нелепого платья, которое ни за что не надела бы бабушка Натали, – можно было представить себе настоящую бабушку. Добрую. Натали зажала рот рукой, словно это могло умерить боль. Или хотя бы заглушить рыдания.
– Ты так думаешь? – Это был голос судьи – но, не видя её ледяных глаз, Натали вполне могла представить собственную маму. – А разве не все наши проблемы серьёзны?
Таким тоном мама говорила, когда была не просто уставшей, а измученной – когда жестокость и несправедливость, с которыми она боролась, доводили её до предела. «Но судья сама жестока и несправедлива, – напомнила себе Натали. – Она как зеркальное отражение мамы. Злой двойник. И если она в ярости, значит, случилось что-то хорошее».
Эмма сжала руку Натали и шёпотом спросила:
– Она расскажет судье про нас?
Натали огляделась в поисках пути к бегству, но, разумеется, деваться было некуда. И если бы они побежали, их бы услышали через стену. Натали присела и обняла Эмму и Финна, удерживая их на месте. Чез положил руку ей на плечо.
«По крайней мере, мы все вместе». Она повернулась и увидела другую Натали, которая по-прежнему держалась в стороне. Натали взяла её за руку.
За стеной другая бабушка издала горький смешок, который ничуть не походил на звуки, которые когда-либо издавала настоящая бабушка. Настоящая бабушка ни о чём и никогда не говорила с горечью.
– Да, каждая новость ещё хуже предыдущей, – произнесла она. – И каждая правда, которую мы обнаруживаем. Но это… Сюзанна, у твоих врагов в плену женщина, которая, говорят, как две капли воды похожа на тебя. Мои агенты её видели, и это правда. Она твоя точная копия.
Натали едва удержалась, чтобы не закричать: «Мама! Они нашли маму! Она жива!»
Эмма улыбнулась Натали. Кивком указав на стену, она беззвучно произнесла что-то вроде «её враги», а затем подняла вверх большие пальцы.
«Эмма хочет сказать, что враги судьи – наши друзья? Значит, если мама у врагов судьи, ей ничего не грозит?» Натали кивнула Эмме, но без улыбки. Слово «плен» ей не понравилось. Она придвинулась ближе к стене и прислушалась внимательней.
– Если это так, не нужно гадать, откуда она взялась, – сказала судья с такой же горечью, как другая бабушка. – И что с ней намерены сделать. Она готова сотрудничать?
– Насколько я знаю, она пострадала, – ответила другая бабушка. – Потому что сопротивлялась, когда её схватили.
«Конечно», – подумала Натали. Мама наверняка сопротивлялась и дралась, как бешеная, чтобы успеть за Натали, когда туннель между мирами закрылся и все успели выбраться в безопасное место, а она нет.
Натали не хотелось об этом думать, но она понимала, что маму здесь неизбежно должны были арестовать. «Но разве полиция не на стороне судьи? И разве судья не узнала бы про маму сразу, две недели назад?» И вновь у неё закружилась голова от попыток отделить плохое от хорошего в этом запутанном мире. А может быть, от страха за маму.