Сопун чертыхнулся и перенес прицел снова на дверь. Согнутый Спирька напомнил ему медведя, которого вот так же, сгорбленного и привязанного, только на цепи, привели в его детстве на хутор заблудившиеся скоморохи. Зверь выделывал до того смешные штуки, что у детей от хохота два дня болели мышцы живота, а взрослые немало гордились большой кучей, которую медведь, приведенный в избу, тотчас и наложил: как говорили, это обещает хороший урожай и добрый приплод у скота. Тогда, малому, тот медведь показался огромным и страшным, однако ему, конечно, далеко было до нашего Михайлы Придыбайлы… Что?
— Чего тебе? — переспросил таким же громким шепотом, какой только что услышал, не разобрав слов.
— Не стреляй, Сопун, это я, — пискнул бабский голосок.
— Выходь, не бойся.
По-прежнему держа дверь под прицелом, колдун снял указательный палец со спускового крючка, выпрямил его и, ничего лучшего не придумав, прижал сбоку к деревянному ложу пищали.
А на крыльце показалась Анфиска-шинкарка, и он снова удивился: за те две недели, что они не виделись, эта шлюшка похудела и похорошела. На правом плече корчмарка держала железный самострел и сошки от большой пищали, через левое плечо у нее были перекинуты пояс с висевшей на нем саблей и широкая перевязь немца-пищальника. Столкнув с крыльца Спирьку, она бестрепетно прошла по ошметкам засохшей, свернувшейся крови.
Протер Сопун глаза (резало их немилосердно от ночного дыма да недосыпа) и присвистнул — потому что вовсе не Анфиска подходила к его укрытию, а Зелёнка в Анфискиной вышитой шубке и красных сапожках, набеленная и нарумяненная. Присвистнул еще раз, оглянулся виновато, и вспомнилось: некому уже шумнуть на него, чтобы рухлядь из избы не высвистывал.
— С добрым утром, дядька Сопун! Не боишься разве все свое богатство высвистать?
Он крякнул, пожелал и русалке доброго утра и с любопытством проследил, как она деловито сваливает принесенное добро на опрокинутую повозку.
— Это все, что с немца Григория сняла и что в корчме нашла.
— Спасибо тебе огромное, девка! Про немца не спрашиваю, понял, что с ним сталось, а где остальные супостаты?
— Не много их живых, двое или трое. Заперлись на ночь в горнице наверху, я ихнюю дверь, как могла, поленьями подперла. Нашумела я тогда и разбудила супостатов, наверное, но сразу им не выбраться. Давай обложим корчму со всех сторон соломой, да и подожжем, а?
— Да кто тебе позволит чужое добро по ветру пускать! — пробухтел Спирька и закашлялся. — Еще чего вздумала, воровка! Да там же моя хозяйка внутри! А иноземцев всего двое осталось, а не трое: старик-гусар и латинский чернец. Чернец тоже речистый да вредный.
— Ну-ну! — поднял руки Сопун. — Давайте по порядку разберемся! Холопа Анфискиного ты привела, вижу, а где сама Анфиска?
— Да там же, в каморке своей, — Зелёнка ткнула большим пальцем себе за спину, а глаза отвела от колдуна. — Чего ей, бесстыжей, сделается?
— Ты, ты, зеленая воровка! — захлебнулся слюной Спирька, тут же получил маленьким кулачком по носу, однако не замолчал. — Замучила нашу Анфисушку, а тогда ограбила!
Русалка подступила к прислужнику еще ближе, глаза ее опасно сузились. Сопун удержал ее за рукав, заговорил спокойно:
— Не бей связанного, девка, это раз. И расскажи, пожалуйста, что там с Анфиской, это два. Времени у нас всего ничего. А уж если зажигать, то немедленно.
Стремительно повернулась к нему Зелёнка, однако вдруг одарила его такой замечательной улыбкой, что он ахнул про себя, внешне суровость показывая: до чего же все-таки хороша бесовка! И едва ли в одних белилах дело.
— …ты же, как-никак, мужик. Да ладно уж. Поболтали мы с Анфиской, как между подружками водится, про некоторые женские дела, она и спрашивает напоследок, не хочется ли мне, мол, теперь чего-нибудь особенного? Не стыдись, мол, отвечай. Я и отвечаю, честно, как подружке, что хочется мне кое-чего. Тогда Анфиска захихикала и говорит, почему же и
Станислав Росовецкий — Самозванец. Кровавая месть — читать в библиотеке фантастики нет, если такое желание появилось. я и давай ее щекотать.
Тут Сопун захохотал, и даже Спирька скривился, будто ухмыльнулся. Колдун, отсмеявшись, сказал:
— Это ваши с Анфиской дела, сами с ней разбирайтесь. Скажи только, она хоть жива?
— Что этой кобыле сделается? Лежит в отключке. Главное, дышит. А этот мозгляк напрасно меня лает! Какая же я воровка? Взяла вещички поносить, как водится между подругами, а ей все свои оставила.