— Врешь, пане! — вскричал державный юноша. — Не бывал ты в Новгороде Великом или в Твери хотя бы! А наша Москва побольше твоего Кракова будет! Впрочем, я…
Тут он замолчал и прислушался. На подворье начиналась возня. Любознательный юноша уже совсем другим, приказным голосом бросил:
— Поди, пане, узнай, что приключилось. Или нет, позови ко мне своего капитана, а сам вернись к мосту. Поднять мост при первом намеке на опасность!
Прогрохотали по лестнице сапоги Сорочинского, и тотчас явился из-за поворота галереи Михалка Молчанов. Взглянул вопросительно на некрасивого юношу, тот пожал плечами. Снова поднялся лестницей капитан Сошальский, кивнул Молчанову, а государю своему протянул бумажный свиток:
— Гонец из-под Новогородка-Северского, государь, говорит, что от гетмана.
Он принял послание, посмотрел на печать («Да, Мнишеков герб»), сломал ее и развернул
тугой, плотный бумажный лист. Прочитал, бормоча, с заминками, ткнул бумагу, не сматывая, Молчанову:
— Убери в секретный сундук. И тотчас скачи к новому воеводе. Мой нареченный тесть пишет, что к Новогородку идет большое московское войско, и мне бы лучше быть с ними, моими рыцарями и казаками, когда случится битва. Еще просит из Путивля подкреплений, а главное, чтобы мы привезли с собою крепостные орудия для осады Новогородка — не меньше десяти. Пане Юлиан, сколько потребно времени, чтобы подготовить пушки, снятые с крепостных стен, к походу?
Капитан призадумался. Потом заговорил уверенно, отгибая пальцы на сжатой в кулак руке:
— Спустить пушки со стен — раз, найти, починить полевые лафеты, поставить на них пушки — два, собрать коней, устроить упряжь или починить старую, если была, — три. Сутки потребны, никак не меньше, государь.
— Понял я, пане Юлиан, — некрасивый юноша легко поднялся с кресла. — Молчанов, слышал? Вместе с новым воеводой отвечаешь за пушки. Утром вы должны выступить с ними и приличной пороховой казной на Новогородок. Пусть покажут путивляне, готовы ли и на самом деле мне верно служить. Мы же выступаем через три часа из Глуховских ворот. С нами стрелецкая сотня, а поведет ее князь Василий Васильевич Мосальский. Сего князя приказываю из тюрьмы извлечь, в бане выпарить, накормить-напоить, одеть и вооружить пристойно. Для чего вернуть ему оружие и одежду.
— Ну. — протянули в один голос капитан с Молчановым.
— Тогда одеть и вооружить из моей доли в добыче.
— А что делать со шпигом? — спросил, переглянувшись с Молчановым, капитан.
— А ничего! — ухмыльнулся державный юноша. — Через пару дней примем первый настоящий бой, без потерь не обойдется теперь. Зачем же нам самим лишнюю кровь проливать? Я еще не решил, но, может быть, я этого надутого дурака из-под Новогородка отправлю с посланием в Краков, а по дороге придумаю, о чем написать, чтобы и ни о чем существенном не сказать и чтобы ксендзы не заподозрили ничего… Ну, это, ребята, уже не ваша забота.
Глава 17. Живой мертвец снова удивляет сына
Сопун горько рыдал, спрятав лицо на груди Зелёнки, а та неумело гладила его по жестким, растрепанным волосам.
— Пришлось батю там оставить… — трудно выговаривал между всхлипами. — Левая моя рука висит… Как полено… Голову мог бы еще принести… Или тело приволочить отдельно… А всего батю сразу — и голову, и тело… Ну никак…
— Да мы сейчас подъедем, друг, с телегой подъедем, — утешал его Змей. — Вот ведь беда какая… Это ведь ты, колдун, во второй раз отца своего оплакиваешь?
— Во второй раз… А теперь, когда сам поседел, оно еще горше…
Медведь горестно порыкивал, подперев голову лапой, как опечаленная молодайка, а Домашний хозяин похрапывал с устатку, растянувшись в телеге на груде снятой с врагов одежды.
Наконец, Сопун, похлопав благодарно по зеленому ладному плечу, отлепился от Зелёнки, вытер тыльной стороной ладони глаза, громко высморкался, обчистил пальцы об полу и промолвил:
— Поедем мы с Домашним дедушкой, пожалуй. А то опять супостаты вернутся. Видел ведь я, как их главный, батькин убивец, пытался его голову копытами раздавить…
— Тихо! — мяукнул вдруг домовой с телеги и приставил к уху грязную ладошку. — Ох, просто не верится мне.
Теперь и Сопун услышал, что из-за поворота проселка доносятся тяжелые шаги. Вроде отцовские, только неуверенные и неспешные, будто крепко пьян батя или устал после многодневной охоты.