Глава 18. Хомяк-упырь не вовремя задремал
Отсюда, с кургана, корчма была видна как на ладони. Большая, на два жилья, изба с шестом возле крыльца, а на шесте пучок сена — знак, что здесь кормят, поят и берут на постой. Низкие, бревенчатые же службы: поварня, из окошка которой еще тянется дымок, конюшня и возле нее телега, колодец с журавлем, баня, сенник, амбар. Рисунок на задке повозки не разглядеть, конечно, однако по общим очертаниям вроде та телега,
супостатов. Немца не видно, зато возле конюшни прохаживается казак с самопалом на плече.
— Приглядись, сынок, у тебя глаза помоложе… Был ли среди супостатов такой пищальник?
— Вроде был, батя. Что немца не видно, тому я не удивляюсь. Когда Змей сюда подлетал, он на страже стоял, тот немец, а теперь сменился, пошел выпивать и закусывать. Что делать будем?
Вечер выдался ясный, тихий. Лес, дорога и корчма были облиты холодным багряным закатом, обещавшим на завтра сильный ветер. Завтрашняя погода колдуна мало заботила, а вот темень, что должна была упасть через полчаса, куда больше.
— Дозорный — наш человек, сынок. Когда стемнеет, мы его из самострела уделаем. Я тебе помогу натянуть, а ты будешь целить. Что-то у меня глаза слабеть начали. А тех, кто к нему выйдет, — из большой пищали и самопала.
— Да не научен я огнистому бою, батя! Ведь говорил уже…
— До темноты успею тебя научить, а заодно и оружие набьем. Надо сперва Зелёнку на дело отправить, пока светло еще. Эй, красавица, давай к нам!
Зелёнка с явною неохотою отклеилась от Змея, с которым ворковала у подножия, и принялась карабкаться к вершине кургана. Хотела было схватиться за голову каменной бабы, в незапамятные времена вывороченной неведомыми силачами из земли, — и отдернула руку:
— Боязно мне его что-то.
— Ты, красавица, не каменных бойся, а живых, — заявил живой мертвец поучительно.
Сын же его промолчал: он решал для себя, какой ему русалка больше по душе — в природном своем зеленом виде или в мужской шапке и больших для нее сапогах. И тут кольнуло его в сердце: а вдруг кто из супостатов узнает на Зелёнке вещь, принадлежавшую товарищу?
— Что-то я, дяденька, не поняла, тебя самого мне бояться али нет?
— Тут, Зелёнка, не до смеха, — скучно вымолвил Сопун. — Как бы не разглядели на тебе снятую с мертвых супостатов одежду…
— А я раздеваться не согласная, — русалка закусила губу и с надеждой взглянула на Серьгу, ожидая от него помощи. — Привыкла я к теплу, не замерзнуть бы мне теперь в одной рубашке.
Мертвец Серьга, не отрывая глаз от корчмы, бросил:
— В сумерках не разглядят. А вот, как ты мимо дозорного пройдешь, ума не приложу. Ну скажешь ты, что хозяйкина племянница, а он хозяйку и позовет… Слушай, сынок, ты ведь колдуном слывешь! Сумеешь ли отвести дозорному глаза?
— Худо-бедно отведу, если он человек… — И тут Сопун хлопнул себя ладонью по лбу. — Если человек?! А вдруг это ихний упырь? Из дозорного кровь уже выпил, его папаху надел и поджидает, пока кто-нибудь из корчмы выйдет ему на ужин? Его, упыря, ведь Зелёнка защекотала — ему ли ее не узнать? Ему и к лисьей шубенке присматриваться не придется!
— Да ладно уж, — улыбнулась русалка, — придумаю чего-нибудь. Постараюсь к двери с тылу подойти, от этих развалюх во дворе… Только дайте мне с собою пару осиновых кольев.
— Вот сын мой тебе даст… А ты не забыла, чего в корчме делать будешь?
— Помню, помню… — Зелёнка ухватилась за протянутую Сопуном руку. Оказалось, что она очень неуверенно чувствует себя на склоне кургана.
— Сынок! — повысил голос Серьга. — Будешь возвращаться, прихвати с собою большую пищаль, самопал да все к ним припасы.
Внизу Зелёнка снова упала в объятия Огненного Змея, а Сопун нашарил в телеге и протянул ей два коротких осиновых кола. Она сунула колья за пазуху, кивнула и опять закинула руки на шею Змею. Тут Сопун присвистнул и принялся рыться в кузове. Вытащил узелок и похлопал русалку по плечу. Она повернула головку:
— Почему мешаешь мне с милым дружочком попрощаться?
— У корчмы не видно собаки. А что, если мы ее просто не увидели?
— Собаку?!
— Вот я нашел для тебя кость, чтобы бросила собаке. Окорок вепря с остатками мяса. Сам добыл, сам коптил…
— Сам и доедай, колдун! Для собаки достаточно и голой кости, а ты от голода уже на ногах не держишься. А у меня времени прибавится с любезным другом попрощаться, помиловаться.
Когда Сопун, тяжело дыша, поднялся на курган, отец его, не оборачиваясь, пробормотал:
— Тебя, сынок, только за смертью посылать…