Кинулся было Сопун прикладом выбивать дверь — Серьга крикнул ему, чтоб не лез. Приковыляв с косою в руках, живой мертвец пояснил, задыхаясь:
— Нам туда не с руки… сейчас… Больше их, супостатов…
— Ладно, батя, ладно… А кровищи-то с дохляка сколько! И совсем уже непонятно мне, как он в дом вошел, если…
— …если никто его не пригласил, упыря? Мне сие тоже дивно, сынок… А ну-ка, уходи с крыльца! И дуло опусти, а то еще меня пристрелишь… Х-ха…
И Серьга, отведя косу в сторону, пристроился справа от двери. Решил он повторить прием, с успехом сработавший в стычке у Чертовой мельницы. Только на сей раз поднял косу несколько повыше.
А Сопун расположился прямо напротив двери. Пошарил за пазухой, достал осиновый кол, понюхал его зачем-то, потом примерился, как будет забивать прикладом самопала. В прямом своем предназначении самопал был сейчас просто бесполезен. Сопун прекрасно помнил, как упырь только матерился, схлопотав пулю. Вот если бы серебряную достать! Ведь спрятана же в лесной избушке пара-тройка дукатов, одного бы точно хватило на серебряную пулю, да только кто же мог предвидеть?
А с другой стороны двери Хомяк почувствовал, что не может оторвать ноги от пола. Страшная сквозная рана его понемногу затягивалась, жжение и неудобства в животе и на спине слабели, растворяясь в чувстве сумасшедшего голода, однако посреди этих, в сущности уже привычных ему, ощущений возникло и стало их пересиливать воздействие новой, чужой и могучей силы. Его поворачивало лицом к двери, и он, грязно матерясь, вынужден был покориться. Хомяк уже понял, в чем дело, и заплакал. В сени изнутри корчмы через щели сочился свет, и он, как обычно в последние дни, словно на вогнутом зеркале, усеянном искрами, увидел, что засов начал сам собою и бесшумно, будто смазанный дегтем, отодвигаться. «Почему, ну почему меня никто не любит? — вопросил шепотом упырь, наблюдая в оцепенении, как красные искры перед глазами одна за одною лопаются с легким треском, рассыпаются и исчезают. — Одна мамуся моя меня любила, да и ту утопили злые люди. Почему меня никто не пригласил внутрь, за роскошно накрытый обильный стол, почему никто не предложил мне удивительного вкусного питья — сладко-солоноватого, чутьмаслянистого, свежего и приятного небу? Почему мне всегда не?..»
Дверь вдруг распахнулась, и Хомяка вынесло на крыльцо. Чье-то тяжелое, с запахом мертвечины дыхание сменилось коротким «Х-ха!», словно молотобоец опустил молот на наковальню, лезвие косы рассекло многострадальный живот Хомяка, с коротким хрустом преодолело его спинной хребет и, высвободившись, воткнулось острым концом в дверь. Тотчас же какой-то здоровенный мужик принялся, чертыхаясь, освобождать косу. Упырь, начиная уже выпускать клыки, принюхался: от великана не пахло живым человеком. Не успев разочароваться, он почувствовал, что стоит крайне неустойчиво, и тут же верхняя и нижняя его половины обрушились, каждая сама по себе, на доски крыльца. Нос Хомяка погрузился в его же горячие, дымящиеся кровью кишки, ему пришлось отжаться на руках, чтобы не захлебнуться. Ощутив же, что лежит грудью на собственных дергающихся ногах, выматерился Хомяк и изрыгал поток мерзких ругательств, пока не заставили замолчать. Ведь ни ужаса, ни страха смерти не испытал упырь, а только дикую злобу и голод, когда Серьга сбросил верхнюю половину его туловища с лестницы, перевернул на спину и удерживал на месте, пока Сопун почти ощупью наставлял кол. Потом Хомяк почувствовал, как нечто чужое и лишнее вторгается ему в грудь, и тут же, не докричав последней стыдной нелепости о своих тесных отношениях с бабушкою Сопуна и матерью Серьги, содрогнулся и перестал что-либо ощущать.
— Сжечь бы шустрика для верности, чтоб опять не ожил, — предложил громким шепотом колдун.
— Некогда нам, — ответил ему отец. — Вот голову отрубить и откатить подальше. Черт, неудобно мне косой!
— А у тебя ж, батя, у пояса сабля.
— Уж лучше поставь его, чтоб головою кверху… Эх, отойди!
Сопун посторонился, коса просвистела, а голова Хомяка откатилась к повозке.
— Ночь длинная, потом сожжем по отдельности. А сейчас давай подкатим телегу, чтобы напротив крыльца, и тащи к ней все пищали, какие найдешь.
Они толкали уже повозку, когда под ноги Сопуну попалась голова Хомяка, он поскользнулся на мокрых волосах и чуть было не упал. Перевернули повозку на правый борт, сами укрылись за кузовом и вывалившимся из него имуществом. Положили на борт большую и две малых пищали. Сопун буквально на ощупь проверил, есть ли порох на полках. Фитили исправно тлели.