— Так у тебя и с этим моим изменщиком Змеем, — тут Зелёнка вскочила с лавки и подбоченилась, — случались телесные забавы?
На сей раз Анфиска-шинкарка ничуть ее, русалки, не испугалась, позволила себе даже отмахнуться от нее:
— С ним? Да не смеши меня! И не сбивай меня, я все расскажу по порядку. Ты только представь себе, царевичу долгой осенней ночи было мало, он отправил войско вперед, а сам еще до полудня нежился, со мнию обжимаясь. И расплатился за постой своей стражи по-царски. «Бери, — говорит, — любезная моя Анфиса, из моего кошеля, сколько белая ручка твоя загребет». И сам даже не посмотрел, не взяла ли я лишку. Вот это настоящий ухажер!
— А в лесу говорят, чти он беглый черноризец — тьфу!
— Вот это не наше с тобою, не бабье дело, — строго прикрикнула раскрасневшаяся от одних разговорив хозяйка. — В таких делах пусть мужики разбираются. И как нам с тобою решать, царевич или не царевич? Я, например, тех же королей только но картах и видела… Ой, заговорились мы, чуть лучина не погасла!
Анфиска-шинкарка раздула угли, оставшиеся от лучины, заставила разгореться новую и вставила в светец. Зелёнка проговорила мечтательно:
— И мне бы хотелось, чтобы был он настоящий царевич и чтобы вызвал тебя в Москву. Это только подумать, какое с тобою случилось приключение!
— Да уж, размечталась… А теперь о твоем Змее. Я тебе все поведаю как на духу, а ты уже с ним сама решай. Мы с ним спознались, когда я овдовела, месяца через три, как мужа похоронила. Я тогда тосковала сильно — и не так по мужу (его я, можно сказать, и не любила совсем), как по любви и ласке: муж меня хотя и ревновал по-глупому, хотя и больно поколачивал, а все ж и супружеские дела исправно выполнял, и я их сладость начинала помалу постигать — а тут настал один бесконечный Великий пост. Подпустила раз к себе от тоски Спирьку, так едва не сблевала…
— Справлял супружеские дела — то бишь поил-кормил? — осторожно осведомилась русалка.
— Да ты и впрямь совсем зеленая! Что, и в самом деле не знаешь, о чем речь? Ну ладно, я сперва про твоего Змея договорю. Значит, лежу я глубокой уже ночью и никак не могу заснуть. Тогда постояльцев не случилось, потому я не тут постелила себе, а в лучшей горнице. Вдруг окошко сперва засветилось ярко, потом распахнулось, и влетел в комнату Огненный Змей. Ударился, как водится, об землю и оборотился. Ну никогда бы ты не догадалась, кем! Моим покойным стариком оборотился, вот. Тут я и высказала муженьку все, что думала о его возвращении с того света, а старый мой побледнел, да и растаял вовсе. А на его месте возник твой Змей во всей сказочной своей красе, и давай за мною приударять. Ты ведь меня поймешь, я долго не сопротивлялась и повела себя даже, наверное, бесстыдно. Ой, да не делай ты такие большие глаза! Я от души с ним нацеловалась, а потом рубашку стащила с себя…
— Если ты думаешь, что мне сие приятно слышать… — набычилась Зелёнка.
— Сейчас, вот сейчас и приятное для себя услышишь, подружка! Словом, разделась я, а мой красавчик и сапоги не думает стаскивать, хоть я уже и хотела было ему помочь. А потом сел эдак скромненько на краешек кровати и давай меня сладкими речами убаюкивать. И я, подруга, и не заметила, как глаза в блаженной истоме закрыла, а рука моя оказалась… Сама знаешь, где она оказалась.
— А где?
Раскрасневшаяся и похорошевшая, Анфиска-шинкарка присмотрелась к своей гостье, не смеется ли та над нею. Кажись, нет. Она решилась и показала на себе:
— Вот здесь! Будто не знаешь, как она называется…
— О! А что у тебя там?
— Будто и у тебя такой нет! Не вешай мне лапши на уши!
Однако недоумение русалки оказалось столь непритворным, что хозяйка принялась расспрашивать ее, выслушав же последний ответ, задумалась. Потом сказала:
— Видно, и в самом деле, если ты не пьешь ничего, даже и воды, то тебе оно просто не нужно. И не ешь… То-то ты такая чистенькая! Надето на тебе все чужое, вонючее. А вот от личика твоего и рук пахнет одной только хвоей и свежестью… Но все же я хотела бы убедиться. Ты не могла бы раздеться, подруга?
Зелёнка кивнула деловито и принялась стаскивать шубу. Когда осталась в одной бледнозеленой своей рубашке, развела беспомощно руками:
— А дальше и не знаю как быть… Я рубаху никогда не снимала. Похоже, что в ней и родилась.