Дверца кареты захлопнулась, молодой вихрастый кучер щёлкнул кнутом, рессоры скрипнули, и экипаж покатил по мостовой.
Через четверть часа наша карета катила по булыжной мостовой. Мы ехали прямиком в логово зверя — к генералу Петру Александровичу Толстому. Наш дальний родственник и, что самое паршивое, действующий командир моего родного Преображенского полка. Главный босс. Именно он сейчас решал: закатать меня под трибунал или дать шанс выкрутиться.
— Слушай внимательно и не смей перебивать, — начал отец, глядя в окно на проплывающие мимо фасады. — Петр Александрович скор на расправу, даром что из Толстых. Дисциплину держит железную, государем обласкан. Войдешь в кабинет — вытянешься во фрунт и замрешь. Никаких ухмылок. Ты не бретёр, а кругом виноватый дурак, осознавший свою ничтожность. Понял?
Я кивнул. Ну а что, вполне чоткий инструктаж: стой смирно, фильтруй базар, не быкуй на старших.
Только вот был один крайне сомнительный момент. Отчего-то я только что повысил голос на «отца». Не хотел, а повысил. Залупился. На рожон полез. Прежде такого куража за мной не водилось. А тут Федькина натура уже вовсю переписывала мои тормоза на «газ в пол».
Карета свернула на Миллионную — самую статусную улицу столицы — и затормозила у строгого, массивного особняка в классическом стиле. Никакой лишней лепнины, пухлых амуров или вычурной позолоты. Дом военного человека. У парадного входа застыли, как изваяния, два гренадера-преображенца с ружьями и швейцары в ливреях. Швейцары мазнули по моему помятому мундиру неодобрительными взглядами, но взглянув на батюшку Ивана Андреевича, тут же распахнули двери.
Внутри царила атмосфера полевого штаба перед наступлением. Просторная приемная гудела, как растревоженный улей. Сновали туда сюда люди, причем исключительно военные: затянутые в сукно щеголеватые адъютанты, фельдъегери с запечатанными депешами, хмурые штаб-офицеры с пухлыми папками под мышкой. Люди, двигавшие полками империи, ждали своей очереди с каменными лицами.
Батюшка, утратив часть своего домашнего гонора, подошел к столу дежурного адъютанта — лощеного хмыря с ледяным, немигающим взглядом. Разговор поначалу не клеился: капитан сухо сообщил, что его превосходительство изволят сильно гневаться и принимают нынче исключительно по срочным государственным делам. Родственные визиты отменены.
Отец тяжело вздохнул и отошел. Затем, подозвав лакея в ливрее и дурацком парике, с повадкой опытного коррупционера, заложил меж страниц сложенной записки хрустящую государственную ассигнацию и вдвинул этот питательный «бутерброд» под локоть. Лакей и глазом не моргнул. Записка бесследно растворилась в рукаве ливреи, а сам слуга, скупо кивнув, бесшумной тенью скользнул за массивные дубовые двери.
Ну, это мы знаем. Не подмажешь — не поедешь.
Ждать пришлось недолго. Створки распахнулись, и появившийся лакей сделал короткий, приглашающий жест:
— Извольте-с.
Войдя, мы сразу уперлись в огромный стол, заваленный развернутыми картами, сводками и рапортами. За столом, опершись на столешницу костяшками пальцев, стоял Петр Александрович Толстой. Высокий, сухопарый, с тяжелым взглядом человека, привыкшего отдавать приказы, не терпящие ни малейших возражений. Генерал даже не предложил нам сесть.
— Здравствуй, Иван Андреевич, — бросил он отцу вместо приветствия, после чего перевел взгляд на меня. — А вот и наш герой. Гроза столичных трактиров, без промаха стреляющий в собственных командиров. Что, поручик? Скажешь, не так? Может, и меня вызовешь, да пристрелишь? Чего уж мелочиться — где штабс-капитан, там и генерал!
Как и было велено, я молча вытянулся по стойке смирно, преданно поедая начальство глазами.
— Молодость, Петр Александрович, горячая кровь взыграла… — попытался встрять отец с примирительной интонацией, но генерал оборвал его резким взмахом руки.
— Горячая кровь хороша на поле боя, Иван Андреевич. Там за нее кресты дают. А в столице за нее лишают чинов, дворянства и ссылают руды копать!
— Готов пойти в действующую армию! На любой фронт! — тут же выкрикнул я.
Отец побагровел, оборачиваясь на меня с видом «тебе что было сказано?». А генерал тяжело покачал головой.
— Знаешь, Иван Андреевич, я бы с превеликой радостью засунул этого молодца в действующую армию. Под картечь, под пули. Но вот незадача, — генерал саркастически усмехнулся, разводя руками. — Войны сейчас нет! В Европе тишь да гладь. Наполеон затих, с Англией перемирие. Ни с турком, ни с персом не воюем. Кавказские горцы — и те затихли. Стрелять не в кого! Скукота! Впервые за сто лет Империя ни с кем не воюет. Надо же было твоему олуху выбрать именно этот момент, чтобы устроить пальбу!