Положил всё это на конторку и сделал всё, что нужно в такой ситуации: посмотрел толстяку прямо в глаза. Спокойно, не мигая, с лёгкой, доброжелательной скукой человека, ничего нечего закрывать и некуда торопиться.
Харитон Митрофаныч опустил взгляд на паспорт, развернул его, тут же увидев монету. Пальцы его привычно, с ловкостью фокусника, подхватили серебряный блин и отправили в карман. Затем Харитон Митрофаныч начал внимательно вчитываться в строки, шевеля губами.
— Побыстрее, любезный, — бросил я капризным, чуть раздражённым тоном, давая понять что дал денег не для того чтобы ждать.
Поняв намек, толстяк засуетился.
— Всё в полном порядке, — секретарь захлопнул паспорт, явно не прочитав в нём ни одной строчки, и с неожиданной прытью поднялся. — Сию минуту доложу его превосходительство!
Исчез за дверью. Вернулся через минуту с приторной улыбкой и тощей пачкой каких-то стремного вида бумажек:
— Пожалуйте, сударь. Задаток, сто пятьдесят рублей-с. Жалованье и кормовые на плавание. Распишитесь в ведомости. Остальное вознаграждение — у казначея экспедиции, господина Фоссе.
Отлично. Потратил один рубль, получил полторы сотни. Чисто, быстро и без лишних вопросов. В девяностых это называлось «решить вопрос на входе».
'Вот так вот! Молодость и храбрость города берет! — думал я, выходя на улицу.
Мойка блестела на солнце. Воздух казался бы нектаром, если бы не несло конским навозом и гниющей рыбой.
«Ну что же», — размышлял я, глядя на ползущие по реке баржи. «Мой план сработал безупречно. Резанов проглотил 'живописца», не жуя. Никто не стал сильно разбираться, проверять дипломы, сличать отпечатки пальцев. Осталось собрать вещи, взять бабки и свалить в Кронштадт.
Прощай, столица. Здравствуй, деревянный гроб на три года'.
Кстати, о бабках. Выйдя, я все еще сжимал в руке пачку ассигнаций. Надо сказать, вид их вызвал крайнее недоумение. Серьезно? Это — деньги?
В руках у меня лежали здоровенные — раза в два больше привычной банкноты — квадратики плотной желтоватой бумаги. Ни портретов, ни красивых картинок — просто грубый шрифт и подписи кассиров. Причем, судя по всему, расписывались местные кассиры вручную, на каждом листе отдельно.
И напечатано всё было исключительно с одной стороны! Оборот девственно чист, хоть стихи пиши, хоть пулю расписывай. Твою мать. Да с такой защитой от подделок в мое время любой армянский кооператив наштамповал бы их тиражами «Правды».
Засовывая эти лопухи в карман, я вдруг почувствовал, что оцарапал обо что-то палец. Хотел было поглядеть, но тут…
— Федька!
Прямо над ухом вдруг раздался такой зычный клич, что я вздрогнул. Обернувшись, увидел… корнета Вяземского! Облаченный в белый кавалергардский мундир, он гарцевал куда-то на отменном вороном жеребце.
— Я тебя везде ищу! — продолжал тот. — Заезжал к вашим, там прислуга сказала, что ты поехал сюда, на Мойку. Ну что, брат, рассказывай, сошла тебе вчерашняя шалость с Дризеном?
— Какое там! На три года высылают, куда Макар телят не гонял!
Корнет изменился в лице.
— Неужели? И куда?
— Не поверишь. В самую Америку!
Недоумение на лице кавалергарда постепенно сменялось догадкой.
— С экспедицией поплывешь? Однако! Вот это ты попал в случа́й!
— Точно. Ты догадлив, как дельфийская Пифия!
— Так что же ты сразу не сказал! Этакое событие, — и молчишь! Когда отплываешь?
— Завтра.
— Мердэ! Федька, ты остолоп! А как же отвальная? Или ты думаешь, Лейб-гвардии Преображенский полк отпустит тебя просто так? Нет, мон шер, это решительно невозможно.
От возбуждения Вяземский так сдавил бока своего коня, что он начал козлить.
— Значит так, граф Федор Иваныч: вечером — проводы героя-мореплавателя. Снисходя к твоей бестолковости, я так уж и быть сам уведомлю всех твоих друзей и полковых товарищей. Место сообщу дополнительно. О’ревуар!
И, дав шенкелей, корнет ускакал. Внутри меня снова приятно щёлкнуло. Старый Ярослав бы десять раз подумал, а этот молодой отморозок внутри уже кричал «погнали!»
Когда звон подков затих вдали, я запрыгнул в отцовскую карету и крикнул кучеру Илюшке:
— Гони на Моховую!
Весь в радужных раздумьях, вернулся я в отчий дом. Семья ждала в гостиной. Атмосфера — чистые поминки, только кутью на стол еще не метнули. Матушка тихонько подвывала в батистовый платок, сестрица Вера мимикрировала под обои. Только батюшка держался молодцом.