Правда, есть одно «но». Сам я мошенничать в карты не умел. Знал все эти приемы, но больше… теоретически.
Зажмурившись, попробовал вызвать воспоминания реципиента. Поначалу дело не шло. Я уж было отчаялся, но тут пришла в голову отменная мысль. Когда мы вчера буянили, меня явно крыло с выпивки: чем больше я опрокидывал в себя, тем меньше во мне оставалось беглого коммерсанта Ярослава Поплавского и тем больше — графа Федора Толстого. Значит, надо задуплить. Повторить эксперимент!
— Архипыч! — позвал я, возвращаясь в свою комнату. Старый слуга был здесь. Пыхтя, он пытался закрыть здоровенный кованый сундук.
— У нас есть что выпить?
— Ну, как же, конечно, есть-с. Вот в этом сундучке у нас дюжина мадеры, а тут, извольте видеть, ямайский ром…
— Понятно. Ну, что упаковано, пусть остается. Притащи-ка, пожалуй, шампанского из буфета. Есть шампанское?
Охая и крестясь, Архипыч отправился вниз по лестнице. Вернулся он с пузатой бутылкой с высоким горлышком и бокалом.
— Цымлянское-с — извиняющимся оном произнес он.
— Цымлянское так цымлянское. На безрыбье и хлорка — творог.
Бутылка выглядела так, будто ее выдувал слепой стеклодув в состоянии глубокого похмелья: кривоватая, пузатая, из толстенного темно-оливкового, почти черного стекла. Плюс — корковая пробка, намертво притянутая к горлышку суровой бечевкой крест-накрест и запечатанная сургучом.
Взяв со стола нож для бумаг, я сбил сургучную блямбу и подрезал бечевку.
БАБАХ!
Пробка тотчас же вылетела с таким пушечным грохотом, что Архипыч сдавленно пискнул и истово перекрестился, ожидая, видимо, что следом из горлышка полетит шрапнель. Под лепным потолком повисло облачко сизого дымка, а из бутылки лавой поперла густая, темно-рубиновая, сладко пахнущая пена.
Я ловко подставил бокал. Местное донское игристое оказалось тяжелым, плотным и било по шарам не хуже элитной «Вдовы Клико».
— Отлично, — я сделал изрядный глоток, чувствуя, как по жилам разливается тепло. — А теперь, Архипыч, принеси мне колоду карт.
Старик, бормоча что-то под нос, зажег шандал и положил передо мной запечатанную колоду.
Вскрыв одну из колод принялся тасовать карты. Возможно, Федькина мышечная память поможет мне вспомнить кое-какие приемы!
Поначалу ничего не происходило. Пробовал разные виды тасовок, несколько раз небрежно сдал карты на стол. Пальцы чувствовали плотный французский картон как родной, двигались уверенно, но в голове стояла мертвая тишина. Никаких озарений.
Тогда я решил поднять ставки. Ложная тасовка. Довольно сложный «вольт». Сделал переброс так, чтобы верхняя половина колоды якобы ушла вниз, а на деле ювелирно вернулась на свое место. Руки молодого графа выполнили движение мягко, текуче, без малейшего затыка. И тут…. в висках ощутимо кольнуло. Перед глазами на секунду вспыхнуло зеленое сукно, оплавленные огарки свечей и чья-то багровая, потная физиономия напротив. Воспоминания заворочались, просыпаясь.
Тогда, опрокинув еще бокальчик Цымлянского, я пошел ва-банк. «Сдача с низов». Высший, недосягаемый пилотаж карточного шулера. В моем двадцать первом веке этот чертов прием мне так и не дался —не хватало гибкости суставов, карта предательски цеплялась, выдавая кидалово с потрохами.
Глубоко вздохнул. Придвинул вверх большой палец к карте, пытаясь выдернуть нижнюю карту вместо верхней.
Карта предательски чиркнула о край колоды и застряла. Дёрнул сильнее — она вылетела боком, крутанулась в воздухе и шлепнулась на стол рубашкой вверх. Весь фокус — коту под хвост. За настоящим карточным столом в меня бы уже примеривались канделябром.
Чёрт. Мозг — вот препятствия. Слишком много я думаю: контролирую каждый сустав, каждый миллиметр движения. Пальцам Феди нужна свобода. Они должны работать самостоятельно, без присмотра.
Опрокинул ещё бокал цимлянского. Выдохнул. Закрыл глаза. Перестал думать. Просто дал рукам сделать то, что они умеют.
Сдвинул верхнюю карту с большим пальцем — а средним, молниеносно, неуловимым скольжением, выдернул нижнюю. Тишина. Ни шороха, ни звука. Карта легла на стол естественно и легко, как будто так и было задумано. Федя — гений. Но только тогда, когда Ярослав не лезет ему под руку.
И в ту же секунду меня накрыло.
Плотина в мозгу рухнула, смывая барьеры. Память Толстого обрушилась на меня ревущей лавиной. Я вспомнил всё!