В дом на Гороховой мы ввалились, едва не снеся с петель дубовую дверь. Сонная горничная со свечой шарахнулась в сторону, получив от хозяйки короткий приказ исчезнуть.
Ииии… Понеслось!
Проснулся я от луча солнца, бившего прямо в лицо. Голова раскалывалась так, словно внутри черепа бригада таджиков вела капитальный ремонт с перфоратором. Тело ломило от притяной истомы. Хорошо… только вот не выспался.
Разлепил глаза. Потолок незнакомый: лепнина, розочки, Купидоны. Амурчики были голые и целились из луков во все стороны, очевидно, символизируя любовь. Кажется, вчера они попали в нас. Три раза.
Повернул голову. На соседней подушке разметались по шёлку тёмные локоны. Луиза. Память услужливо подкинула рваные фрагменты: карета, лестница, смех, расшнурованный корсет, звон опрокинутого бокала. Дальше мозаика складывалась в бодрое кино категории «18+»
Ну что, мы с Федькой оказались на высоте. Впрочем, в двадцать один год тело редко подводит. Это в пятьдесят три перед кувырками в постели приходится вести долгие переговоры с поясницей и уточнять настроение Поплавского-младшего.
Луиза шевельнулась и открыла глаза. Секунду смотрела на меня, возвращаясь в реальность. Вернулась.
— Ах, граф… — она натянула простыню до подбородка. Жест в высшей степени целомудренный. Учитывая вчерашнее — примерно как запирать конюшню после того, как лошадь давно угнали цыгане, продали татарам, а те пустили ее на колбасу. — Мне не следовало так поступать…
Ну, здравствуйте. Сейчас начнется: «я не такая», «это было безумие», «полагаюсь на вашу скромность». Хоть бы что поинтересней придумала, ей-богу.
Но я оставался галантен. Федя Толстой — сукин сын, но воспитанный сукин сын!
— Мадам, — я поцеловал её запястье, — вы подарили мне ночь, которую я пронесу через пять океанов и три стороны света. Ваш образ будет согревать меня в ледяных водах мыса Горн.
Луиза фыркнула, губы дрогнули в улыбке. Умная женщина, понимает правила: короткая интрижка — и ничего больше. Я уплываю, она остаётся. Атлантический океан — лучший контрацептив от долгих и нудных выяснений отношений.
Принялся одеваться, путаясь в непривычно одежде. Луиза вскочила меня провожать. Это здорово осложнило дело: вместо того чтобы застегивать все эти пуговки и крючки, я принялся откровенно пялиться на нее. Сразу же возникла мысль — а не задуплить ли нам это дело? Когда еще представится такая возможность…
Но тут в голове начали всплывать сугубо деловые мысли. Корабль! Мне же срочно надо пилить в Кронштадт! Это в двадцать первом веке он — пригород Петербурга, докуда пулей долетишь по дамбе на джихад-такси. А мне придется плыть по воде, причем нихрена не на водяном трамвайчике с горделивым названием «Ракета»! И валить надо срочно, пока князь не проспался. Федя, подъем! Делаем ноги!
— Граф, вам действительно так надо ехать? — с деланным безразличием спросила мадмуазель, накручивая на пальчик темный, вороного крыла локон.
— Увы, да! — с откровенным сожалением ответил я.
— И именно на три года?
По тону вопроса я понял: для Луизы «три года» означает «навсегда». И лишь грустно кивнул.
— Жаль. Право жаль, граф! — кутаясь в шаль, едва изменившимся тоном произнесла она.
Вздохнув, я раскланялся, чмокнул Луизу на прощание в мягкие податливые губы и выскочил на улицу. Мне тоже жаль, мадмуазель. Но давай не будем об этом.
Утренняя прохлада ударила в лицо, как ведро колодезной воды, слегка приглушив перфоратор в висках. Первым делом рефлекторно проверил карманы. В девяностых после ночёвки вне дома всегда щупаешь лопатник и ствол. Здесь набор слегка изменился: кошелёк, документы и шулерское кольцо. Всё на месте.
Пересчитал кэш: две тысячи восемьсот пятьдесят рублей ресторанного выигрыша, плюс тыща триста от батюшки. Минус двести рублей, потраченных в ресторане. Неплохо. За одну ночь я утроил стартовый капитал. В Москве 21 века за такое феноменальное везение меня бы уже искали суровые люди с паяльниками. А здесь всё спишут на проделки Фортуны.
Усмехнувшись этой мысли, я зашагал по мостовой, ища глазами извозчика.
Короче, план-капкан: отчий дом на Моховой — сундуки — Архипыч — меняла — пристань — ялик до Кронштадта — борт «Надежды». И раствориться в океане. Пускай ищут, рогоносцы и секунданты на дельфинах в Атлантику за мной не поплывут. Через три года никто и не вспомнит ни про актрису, ни про оскорблённого князя.