С сомнением смотрю на кнопочную «Нокиа». Выбросить, нет? Номер зарегистрирован на подставное лицо, вроде не должны расколоть… Черт, надо же позвонить Алле!
Набираю. Сбрасывает. Набираю. Сбрасывает! Твою мать! Сам ее учил не брать незнакомые номера… А этот номер я ей не доверил.
Такси визгнуло тормозами у входа в контору по переводу наличности. Вывеска на кхмерском и английском языках, решетки на окнах, кондиционер капает на тротуар ржавой водой. Контора как контора — одна из многих в этом городе, где половина экономики существует в кэше, вторая половина — делает вид, что ничего про это не знает.
Бросаю водиле смятую купюру — сдачи не надо/гран мерси/оревуар, месье — и вваливаюсь внутрь.
Несмотря на середину дня, внутри малолюдно. Но узкоглазый клерк за бронестеклом ведет себя странно. Потеет, несмотря на офисный холод. Бегает узенькими глазками. Слишком неторопливо перечитываю пухлые пачки стодолларовых бумажек, то и дело косясь на монитор.
Я такие взгляды читаю как букварь. Ушлепок тянет время. Ждёт кого-то. Или кому-то уже позвонил. А может мне показалось. В нашем деле паранойя — не диагноз, а стиль жизни. И сейчас она орала мне в оба уха: валить, валить, валить!
Не дожидаясь, пока он аккуратно поставит купюры в стопочки, сгребаю нал, рывком затягиваю молнию на сумке и быстро продвигаюсь к выходу. Клерк что-то бормочет вслед на кхмерском. Может, «до свидания». А может, «он выходит». Разбираться некогда.
Выталкиваю дверь плечом. В глаза бьет слепящее солнце. И в эту же секунду в кармане взрывается трелью секретный телефон. Алла проснулась? Достаю. Незнакомый номер!
Когда на экстренную трубку, номер которой сообщает полтора человека, звонит кто-то третий, это слегка выбивает из колеи. Наверное, поэтому я допустил ошибку. Отвлёкся. На секунду уставился на этот номер, пытаясь сообразить, что делать. На одну сраную секунду…
Рядом с тротуаром резко, подняв облако серой пыли, тормознул скутер. Когда дошло, что это нихрена не доставка хавчика из «Грэба Фуд», было уже поздно.
Поворачиваюсь в рефлексах. Вижу чёрный глухой шлем. Бешеные, сфокусированные глаза в узкой прорези визора. И тёмный цилиндр глушителя, направленный мне прямо в лицо.
Тело действует само, быстрее мысли. Ныряю в сторону, одновременно выхватывая ствол из-за пояса. Жму на спусковой крючок. Но вместо упругой отдачи «Глока» запястье вдруг выворачивает тяжелым, грузным ударом. Хлопок чужого выстрела тонет в оглушительном, раскатистом грохоте моего собственного оружия. Слепящая вспышка. Дым.
Много дыма.
Густое, непроницаемо-серое облако выплёвывается мне в лицо. Удушливая, сизая пелена застила все вокруг — как будто кто-то взорвал дымовую шашку прямо у меня под носом.
Сердце колотилось как бешеное, все плыло перед глазами. Клуб дыма, вырвавшийся из моего пистолета, медленно, неохотно развеялся по ветру, и я увидел, как впереди, метрах в пятнадцати на траве тяжело осел человек.
Дикая радость охватила меня. Я все-таки попал, а он промазал!
— Что, сука узкоглазая, получил? Получил, да? — прорычал я, и вновь вскинул пистолет, нажимая на спуск. Но почему-то выстрелов не последовало. Перекос? Задержка?
— Граф, куда вы? Вернитесь к барьеру! — резанул слух крик на французском. На хорошем таком французском, — не чета камбоджийскому чириканью. А я начал осознавать, что вокруг творится что-то из ряда вон выходящее.
Тропический жар исчез, как будто его выключили рубильником. Вместо пномпеньской улицы и распластанного тела в глухом шлеме я вдруг увидел траву. Зелёную. Яркую. С ромашками, сука. С васильками. Вместо угловатого чёрного «Глока» пальцы сжимали какое-то музейное чудовище: массивная деревянная рукоять, сверху — торчит кремнёвый замок. Из длинного гранёного дула вилась тонкая струйка сизого дыма. Того самого. Серного.
Вновь потрясенно перевел взгляд на подстреленного мной перца. Твою мать! Никакого мотошлема, никакого скутера. Молодой, с бакенбардами и залихватскими усами, ни разу не камбоджиец, валяется на траве зажимает ладонями пробитое бедро и стонет, будто ему засадили не в ляжку, а в семейное счастье.