Он развернулся и вернулся к своим божественным капитанским делам. Аудиенция окончилась.
Хоть капитан и дал мне понять что ему пофиг, кто я и что, шестым чувством я ощущал, что вопрос не закрыт. Просто эту непонятку он решил оставит на потом. Такие люди ничего не забывают — они просто ждут удобного момента. Вот же, вылез не вовремя этот Фаддей!
— Ну вот ты и устроился, — Беллинсгаузен по-дружески хлопнул меня по плечу. — А на капитана не обращай внимания. Иван Фёдорович — добрейшей души человек. Просто его с этой экспедицией в Адмиралтействе до нервного тика довели. Со всех сторон туркают, а он — крайний.
— Знакомая история, — понимающе хмыкнул я.
— Ну, давай я тебе корабль наш покажу!
Фаддей повёл меня по палубе, виртуозно маневрируя между хрюкающими свиньями и бухтами канатов, в которых при желании можно было заблудиться. Попутно вводил в курс дела:
— Вон тот рыжий здоровяк — первый лейтенант Макар Ратманов. Ушаковская школа, настоящий морской волк, с ним лучше не шутить. Вон тот долговязый, на сенбернара похож — твой сосед Левенштерн. Добрейший малый, тоже с Ушаковым повоевал. Но храпит так, что шпангоуты трещат. Лейтенанты Ромберг и Головачев. А это братья Коцебу, юнкера, совсем еще молодые люди, пятнадцати и семнадцати лет…
Я слушал и кивал, старательно запоминая, кто опасен, кто полезен, кто — пустое место. Как в первый день на новой зоне или в новом совете директоров. И, главное, — выяснял, кто играет в карты.
Играли, как выяснилось, все.
Позади нас, спотыкаясь и крестясь на каждую корабельную курицу с выражением ветхозаветного пророка, попавшего в Содом, плёлся Архипыч. С таким расходом святой энергии он к концу плавания должен был стать святым угодником.
— Ну что, Федька, надо тебя на корабле прописать. Собираемся в кают-компании, — подмигнул Беллинсгаузен, завершая экскурсию. — Выпьем рому за встречу, познакомишься с ребятами поближе. Не откажешь?
— Обижаешь. Буду всенепременно.
Вскоре кают-компания «Надежды» напоминала подпольное казино где-нибудь в подмосковных Люберцах образца девяносто пятого. Только вместо малиновых пиджаков — строгие флотские мундиры, а вместо палевого «Амаретто» — забористый ямайский ром. Потолки низкие, того и гляди снесёшь макушкой дубовый бимс, табачный дым висит топором, а в центре под раскачивающимся фонарём — стол, уставленный бутылками и нехитрой морской закусью.
После третьей я вписался в коллектив как родной. Двадцать лет в суровом российском бизнесе учат главному: неважно, кто перед тобой — братки, чиновники или морские офицеры девятнадцатого века. Хочешь стать своим — пей наравне со всеми, трави байки и не выпендривайся.
И я пил. Молодое графское здоровье, помноженное на закалку из девяностых, творило чудеса.
Память о той ночи сохранилась в виде рваных, хаотичных вспышек.
Кадр первый: я рассказываю забористую историю из своей криминальной юности. Все грохают. Даже огромный суровый Ратманов — второе лицо на корабле после капитана. Значит, я реально смешной. Или они реально пьяные. Или и то, и другое.
Кадр второй: я сижу в обнимку с Фаддеем. Мы чокаемся кружками, расплёскивая ром, и клянёмся в вечной дружбе. Мы оба врём. И оба прекрасно знаем, что врём. Но сейчас — это чистая правда. Пьяная, мимолётная, но искренняя.
Кадр третий: ночь. Фонарь качается. Ром кончился. Появилась водка. Потом спирт. Фаддей бил себя пяткой в грудь и клялся, что это чистейший «шпиртус вини», украденный у лекаря. «Мне-то не гони. Самогон какой-то» — отвечаю я.
Дальше плёнка обрывается. Чёрный экран.
Как добрался до каюты — не помню. Кто-то вёл, кто-то поддерживал. Лишь отчётливо запомнилось, как Архипыч ворчал, стаскивая с меня сапоги:
— Первый день на корабле — и уже в зюзю… Грех-то какой… Угораздило попасть в самый что ни на есть трактир плавучий… На три года… Господи помилуй!!!
Глава 7
— ТРА-ТА-ТА-ТА!!! БААХ! БААХ!!!
Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль.
Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом воздух.
Твою мать. Опять этот сон. Что за нахрен? Всё, отстаньте от меня уже, я граф, пошли все в жопу! Переворачиваюсь на другой бок и снова проваливаюсь в спасительную темноту.
………
Пномпень. Киллер в черном мотошлеме поднимает ствол. Пистолет с глушителем, длинная черная трубка смотрит прямо мне в лицо. Плевок огня…