И снова — БАБАХ!!! Грохот такой, что внутренности скручиваются в узел.
Да ептвоюмать, какого черта? У него же навинчен глушитель! Почему гремит, будто он шмаляет по мне из гаубицы⁈ Ну, решил ты меня убить, ну убей, как человек, а будить-то, сука, зачем?
Лежу, хлопаю глазами, пытаясь вынырнуть из кошмара в реальность. Мозг еще плавает где-то между Кронштадтом, Пном, мать его, Пенем и Москвой.
БААААББАААХХХ!!!!!!
Тут рвануло так, что мир перевернулся. Мое тело тут же сработало на старых инстинктах: панически подскочил, пытаясь уйти с линии огня… и со всего маху впечатался лбом во что-то твердое, деревянное и шершавое. Искры из глаз посыпались такие, что можно было прикуривать. Вслед за искрами на волосы посыпался какой-то мусор и щепки.
Прямо у моей ушибленной макушки, сквозь тонкие доски палубы, громовой бас рявкнул:
— Пробанить ствол! Живо, олухи!
Раздался топот босых ног и глухой, шаркающий скрежет.
— Картуз закладывай! — снова надсаживался голос сбоку. Заскрипели снасти, кто-то вновь тяжело протопал босыми пятками, кажется, прямо в моей «каюте». — Протравляй! Товсь!
Только теперь до моего звенящего, контуженного мозга наконец дошло. Это стреляют корабельные пушки! Причем одна из них лупит, судя по звуковым эффектами, буквально рядом со мной.
Когда звон в ушах прошел, я услышал свист ветра в снастях и ощутил мерную качку. Не портовая болтанка, настоящая, морская. Мы идём. Пока я дрых, «Надежда» начала с якоря, вышла из гавани и ушла в море. Отличное начало трёхлетнего путешествия: проспал отплытие
Ну а поскольку войны никакой нет, как давеча любезно сообщил дядюшка Петр Александрович, все происходящее — это салют, мать его, в честь отплытия. Прощальный аккорд для провожающих!
Немного придя в себя, я осознал, что лежу в гамаке в своей каюте и тупо смотрю в близкий, очень близкий потолок. Почерневшие доски, из швов неопрятно торчит просмолённая пакля. Сквозь щели сочится тусклый свет, сыплется труха и доносятся звуки команд, топот босых ног, сквозь которые пробиваются кудахтанье, меланхоличное мычание коровы и отборный, многоэтажный русский мат.
Надо мной — палуба. Подо мной — трюм. А рядом со мной…
Скосив глаза, уставился на соседа. Сосед был отлит из чугуна, весил пудов сто и недобро смотрел на меня чёрным жерлом, заткнутым деревянной пробкой.
Пушка. Прямо посреди каюты стояла, мать её, пушка! На деревянном лафете с маленькими колёсиками, намертво принайтованная толстыми тросами к палубе. Тупорылая, короткая, похожая на спящего английского бульдога, который в любую секунду готов проснуться и откусить тебе ногу. От неё густо несло пушечным салом и пороховой гарью — запах, от которого хотелось одновременно чихнуть и составить завещание.
БААХХ! Снова грохнуло. Да что вы никак не уйметесь-то?
Сел в гамаке, едва не свернув себе шею, и огляделся. Слово «каюта» на этом судне следовало произносить исключительно в извиняющихся кавычках. Клетушка два на три шага, отгороженная от соседей тонкими дощатыми переборками. Причём доски даже не доходили до потолка — над ними зияла сквозная темнота орудийной палубы. Вместо двери — подвешенный к потолку кусок парусины. Звукоизоляция отсутствовала как класс: справа — богатырский храп, слева — пьяное бормотание, впереди — перебранка по-немецки, сзади кто-то остервенело скрёб ложкой по пустой миске. На соседнем сундуке валялись свёрнутые карты, секстант в потёртом футляре и треуголка. Имущество Левенштерна. Мой сосед, собутыльник и личный генератор ночного землетрясения сейчас нёс вахту.
Плавучая коммуналка. Только вместо глухой бабки Зинаиды, ворующей лампочки — двенадцатифунтовое орудие.
Кусок парусины, изображающий дверь, вдруг задрался, и в узкую щель протиснулся Архипыч.
Я думал, мне хреново. Как я ошибался… У верного слуги всё было много хуже.
Лицо старика приобрело изысканный зелёно-серый оттенок, идеальный для маскировки в болоте. Глаза — красные, как у вампира на диете. В трясущихся руках он сжимал медный кувшин, вода из которого ритмично выплёскивалась на пол в такт его крупной дрожи.
— В трюме. С матросами… — произнёс он тоном человека, который сходил на экскурсию в ад, и ему там категорически не понравилось. — Там, батюшка… Темно. Воняет так, что глаза режет. Крысы бегают — во! С добрую кошку размером! Нахальные, твари, пешком по ногам ходят. Сорок мужиков храпят, как медведи. И качает… Ох, Матерь Божья, как качает!