— Понял. Можешь не продолжать, — я поднял руку. Лицо Архипыча было красноречивее слов. Такое выражение я видел у коммерсантов в девяностых после одновременного визита РУБОПа, налоговой и бандитов.
Плеснул воду из кувшина себе в лицо. Жидкость оказалась с отчётливым привкусом дубовой бочки, в которой до воды явно хранили тухлую солонину. Или хуже. Вспомнил тропический душ в пномпеньском отеле — три режима напора, подогрев, гель с ароматом лемонграсса. Тихо застонал. Через месяц я буду вспоминать этот лемонграсс как первую любовь.
— Барин, — Архипыч воровато оглянулся и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — А нужник-то где? Я у матросиков пытал — смеются, ироды. Говорят, на корме, «штульц» какой-то. Это что за зверь?
Хороший, экзистенциальный вопрос. Главное-актуальный.
— Пойду, поищу! — обнадежил его я и отправился на поиски.
Так называемые штульцы обнаружились на корме. Деревянная дверца, за ней — крошечный дощатый пенал, эргономично нависающий над бушующим морем.
Зашел осторожненько внутрь, и моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после». Вдоль стенки — деревянная скамья с вырезанной дыркой. А под дыркой — свободное падение в открытый океан. Рёв воды, белая пена, брызги. Всё это бушевало прямо под тем местом, которое в приличном обществе стараются не упоминать.
Сел. Из дыры мгновенно ударил ледяной балтийский сквозняк. Природное биде с температурой плюс пять градусов по Цельсию. Суровая полярная экспедиция для мягкого места. вцепился в край скамьи и задал себе вопрос, который не возникал ни разу за всю предыдущую жизнь: а если сильно качнёт, и я вывалюсь? Утону в толчке… Нет. Стоп. Не задумывайся.
Короче, выбравшись из штульца на палубу, я чувствовал себя ветераном, пережившим боевое крещение. Посмотрел вверх….И тут меня накрыло. Вот это да!
Огромные белые паруса, туго надутые ветром, уходили в свинцовое небо ярусами. Они хлопали, гудели, тянули тяжёлый корпус вперёд с упрямством ломовой лошади. А такелаж… Сотни канатов, переплетённых в безумную паутину. Выглядело это как серверная после землетрясения. И при этом каждый канат — на своём месте. Идеальный порядок, замаскированный под абсолютный хаос.
Босые матросы порхали по вантам, как профессиональные акробаты. Один висел на самом конце длинной реи на высоте пятого этажа и деловито вязал узел. Ветер рвал на нём рубаху. Одно неверное движение — и пятнадцать метров свободного падения с гарантированным летальным исходом. Никакой страховки.
Я машинально огляделся по сторонам, ища взглядом спасательные круги, пробковые жилеты, верёвки с поплавками. Хрен там плавал. Из спасательных средств на шкафуте сиротливо громоздился один-единственный баркас. Одна крупная лодка на семьдесят человек!
Смешно. В прошлой жизни мне приходилось бывать на яхтах — не моих, бизнес-партнеров или крупных инвесторов -и прекрасно знал: у парусника нет педали тормоза. Чтобы подобрать упавшего, нужно убрать паруса, развернуться, лечь в дрейф. Это займёт добрых полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько может и не протянуть. Упал — считай, покойник.
Вернувшись в каюту, увидел, что слуга готовит бритвенные принадлежности. Неловко балансируя на шатающейся палубе, Архипыч извлёк из баула опасную бритву, помазок и мыло. Горячей воды на камбузе он, по его словам, добился «чудом и лестью» — выпросил у кока половину жестяного чайника.
— Задерите подбородочек-с, — привычно прошамкал он, пристраивая лезвие к моему кадыку.
Это действие и в спокойной обстановке вызывало у меня оторопь. А корабль-то качает!
Бритва чиркнула вправо. Я дёрнулся влево. Архипыч, хватаясь за переборку, плюхнулся мне на колени. Мыльная пена полетела на пушку.
— Архипыч, ёпт! Ты мне ухо чуть не срезал!
— Виноват-с, барин! Волна, окаянная!
Второй заход. Лезвие коснулось щеки — и палуба ушла из-под ног в другую сторону. Бритва поехала вниз, оставив на скуле тонкую алую полоску.
— Ай!
— Не шевелитесь-с! — взвыл Архипыч, вцепившись в мой подбородок, как утопающий в бревно. Глаза его были зажмурены. Он брил меня вслепую, неожиданно, полностью верив в результат Провидения.
— Ты хоть глаза открой!
— Не могу-с! Как открою — всё кругом плывёт, и мутит-с!
Корабль издевательски подкинул нас, как злая нянька — колыбель с нелюбимым младенцем. Архипыч елозил бритвой по моей физиономии, зажмурившись и шёпотом читая «Отче наш». Я сидел, вцепившись в край сундука, и тоже молился. Только молча и матом.