К завершению процедуры на моем лице было три пореза, на полу — лужа мыльной воды, а на лафете пушки — отпечаток Архипычевой пятерни. Зато выбрит. Почти.
— Готово-с, — Архипыч отступил, утирая пот и крестясь. — Ежели завтра опять бриться, — упреждайте загодя. Я хоть помолюсь вечером за ваше здравие!
Наш милый разговор вдруг прервал звон корабельного колокола: Бамм! Бамм! Бамм!
Это отбивали склянки. Восемь ударов. Систему склянок я пока не вкурил. Ещё один пункт в список «что надо выучить, чтобы не выглядеть идиотом». Вышел на палубу, окинул ее взглядом, как доброй знакомой, кивнул корове.
— Граф! — окликнул меня мичман из вчерашних собутыльников, кажется Ромберг. — Извольте завтракать! Господа офицеры уже за столом-с!
Я бросил взгляд на матроса на рее. Пацан беззаботно болтал ногами над бездной. Ему не было страшно, он в этом вырос. Опасная, смертельная, но привычная среда обитания. Привыкну ли я, до того как меня смоет волна или зарежет изверг с бритвой?
Оптимизм, Федя. Оптимизм.
На этой мысли я пошёл завтракать.
Кают-компания располагалась на корме, под шканцами. Я спустился по трапу и тут же приложился лбом о притолоку. Звук получился сочный, гулкий — как удар в корабельный колокол. Только колокол отбил склянки, а мой лоб отбил количество раз, которое я за два дня на этом корабле врезался головой во что-нибудь твёрдое.
Потолки здесь проектировались для людей ростом метр шестьдесят. Или для гномов. Федькины примерно метр семьдесят пять — уже негабарит. А ведь я ещё не самый высокий на борту. Как тут Крузенштерн ходит — загадка. Вероятно, за тридцать лет на флоте вырабатывается рефлекс пригибаться на уровне спинного мозга.
Длинный стол, лавки по бокам, качающиеся лампы. Свет сочился через кормовые окна — мутный, желтоватый, как процеженный сквозь бутылочное стекло. За столом — офицеры. Крузенштерн во главе, прямой, как грот-мачта. По бокам — мои вчерашние собутыльники: рыжий здоровяк Ратманов, юные братья Коцебу, однокашник Фаддей Беллинсгаузен ещё несколько лиц, которые вчера сливались в ромовом тумане, а сегодня обрели резкость и индивидуальность.
Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно — оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.
— Граф Толстой? — Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.— Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место — у посланника.
— Понятно. И где же его превосходительство? — поинтересовался я.
— У себя в каюте. Отсыпаются с дороги, — ответил старший лейтенант Ратманов.
— Так точно, — усмехнувшись, подтвердил Левенштерн, намазывая масло на хлеб. — Прибыли-с глубокой ночью. Вы как раз в это время изволили весьма крепко почивать.
Ага, значит, пока мы тут глушили ром и клялись друг другу в вечной дружбе, на борт тихо загрузился руководитель всей этой туристической поездки. Скоро придется показаться ему на глаза. И молиться, чтобы он не задался вопросом, почему его живописец обучался в Морском корпусе.
— Раз так, присаживайтесь, граф — смилостивился капитан. — Но на будущее — извольте обедать с посланником. Кают-компания, как видите, едва вмещает штатных офицеров! Вы по бумагам приписаны к посольской свите, так что трапезничать изволите с начальством.
Ну надо же! Оказывается тут тоже есть разделение на топ-менеджмент и производственный отдел. И мне, получается, придется хлебать суп и грызть солонину в компании душных чиновников и ботаников, выслушивая разглагольствования Резанова о высоких материях, вместо того чтобы травить байки с нормальными флотскими мужиками. Скукотища. С другой стороны — у посланника наверняка и вино получше, и пайка пожирнее. Ладно, разберемся по ходу пьесы.
Завтрак в кают-компании оказался совсем не таким, как я себе нафантазировал. Наслушавшись вчера баек про суровый морской быт, я уже морально готовился ломать зубы о каменные сухари и жевать просмоленную солонину, что при матушке Екатерине гавкала.
Ничего подобного. На столе дымилась здоровенная сковорода с яичницей на сале, лежали пышные ломти свежего хлеба и нарезанный окорок. Затем подали кофе и чай. Плавучая зооферма на верхней палубе, через которую я вчера пробирался, исправно давала свои плоды. Офицеры Императорского флота питались вполне прилично — по крайней мере, пока мы не ушли далеко от берегов, а куры нестись еще не передумали.