Крузенштерн нахмурился и отвернулся, бормоча себе под нос что-то по-немецки. Видимо, наглый Ливен в чем-то был прав: капитан действительно не имел права нам приказывать.
Наблюдая за этой сценой, я мысленно присвистнул. Классика жанра. Золотые мальчики искренне верили в свою безнаказанность, совершенно не отдупляя, что в океане связи высокопоставленных папиков не работают.
Словно подтверждая мои мысли, Балтика решила показать свой стервозный характер. Ветер заметно посвежел, небо налилось тяжелым свинцом, а волны стали выше и злее. Корабль кренился так, что мокрая палуба то и дело уходила из-под ног.
Сверху, в хитросплетении снастей, копошились матросы, беря рифы — уменьшая площадь парусов. Задрав голову, я наблюдал за одним из них. Тот самый пацан, лет семнадцати, не больше. Сейчас он висел на рее грот-мачты, на безумной высоте, отчаянно борясь с непокорным парусиновым полотном.
И тут корабль резко, с тошнотворным провалом, рухнул в очередную волну. Нога мальчишки соскользнула с мокрого каната.
Время замедлилось. Как всегда в моменты, когда замедление ему совсем не нравится. Руки раскинуты, хватают пустоту. Рот открыт, но крика не слышно за ветром. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Глухой удар о воду. Всплеск. Белая пена. И — тишина.
Секунда. Потом — крики:
— Человек за бортом!
Суета, беготня. Кто-то тычет пальцем в воду.
— Где он⁈
— Вон, голова!
— Шлюпку!
— Какую шлюпку, дурак, вон волнение какое!
Матросы застыли в растерянности. Тут вот какая штука: парусник задний ход дать не может. Пока то да се — парень скроется из виду. А то и хуже — прихватит его мышечный спазм, и все, привет, владычица морская. Поэтому-то часть упавших за борт даже не пытаются спасти.
Вдруг слева раздался легкомысленный смех. Оглянувшись, вижу, что это барон Ливен с Козицким и компанией насмехались над бедолагой, разглядывая его в лорнеты.
— Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть запасы пресной воды сохраним. Может, Анатолю на его пуделя теперь хватит! — криво ухмыляясь, произнес он.
— Истинно так-с, — лениво поддержал его Козицкий, брезгливо отряхивая рукав от долетевших соленых брызг. — Эти флотские мужланы — сплошь тупорылые. Даже за веревку держаться толком не умеют, куда уж им до Америки плыть!
— Не извольте расстраиваться, господа, бабы новых мужиков нарожают, — философски заметил князь Ухтомский, поглаживая жмущегося к его ногам пуделя. — Главное, чтобы этакие пустяки нас не задержали.
Короче, никто парню не поможет: вот что я понял из этого гнилого базара.
Мгновение — и тело уже действовало. Пальцы рвали пуговицы мундира, плечи стряхивали ткань, ноги несли на борт. Реакция графа Толстого оказалось быстрее мыслей бизнесмена Поплавского.
Вторая секунда — проснулось чувство самосохранения. Ледяная вода. Судороги. Без шлюпки. Без страховки. «Упал — Нептун забрал». Это верная смерть, идиот. Стой. Стой!
Третья секунда — я уже стоял на планшире. Ветер в лицо. Серая вода внизу. И где-то там, в этой серости, — пацан. Молодой совсем. Захлёбывается.
Мозг заорал: «Стой, идиот! Ледяная вода, судороги, без шлюпки — верная смерть!» А тело Федьки уже рвалось вперёд, как бешеный конь, которому дали шенкеля. Внутри меня снова щёлкнуло — легко, дерзко, почти радостно. Прежний «я» никогда бы не прыгнул. Но молодой отморозок внутри уже кричал: «Погнали! Похеру мороз. Хочешь спасти — спасай!» Я не успел себя остановить. Просто не стал.
Кто-то из мажоров крикнул:
— Граф, стойте! Куда вы, сударь?
Толчок. Шаг в пустоту. Ветер рванул рубаху, серая вода — ближе, ближе, ближе.
И одна дурацкая мысль, лезет, сука в голову: «А Федька-то вообще плавать умеет?»
Глава 8
Удар о воду — будто в бетонную стену. Ледяная вода сковала грудь, перед глазами померк свет, сменившись зеленовато-серой, мутной мглой. В уши ударил тяжелый, утробный гул штормового моря.
Взрослый разумный мозг заорал матом: «Слышь, дебил малолетний, какого хрена ты прыгнул⁈» Попытался вынырнуть и понял, что не получится: сапоги из отличной кожи напитались водой, чугуном тянули на дно. Усилием воли подавляю приступ паники. Секунда возни с разбухшими голенищами — один сапог соскользнул и пошел ко дну. Еще рывок — прощай, второй! Минус десять полновесных имперских рублей. Зато ноги мгновенно ощутили невероятную легкость.