Дружки со вкусом пересказывали друг другу увиденное, а я продирался сквозь сутолоку мыслей, ловя воспоминания чужой памяти. Граф Фёдор Толстой. Вот я кто. Двадцать один год, выпивоха, игрок, дебошир и скандалист. Мироздание не стало заморачиваться с кастингом и засунуло меня в тело такого же отбитого придурка, каким был я сам. Только сильно моложе.
— … опять же, ежели взять в рассуждение твои, мон шер, выходки — так ты, Федька, оболтус, — продолжал разглагольствовать кавалерист. — Можно же было не выражаться в адрес штабс-капитана последними словами? Да еще во фрунте, перед всем строем! Дризен, конечно, зануда и педант, никакого света не видывал, но ведь старший по чину!
Тээкс. Выходит, я обматерил старшего офицера перед строем? Ну охренеть! Впрочем, судя по всплывшему образу этого Дризена, я бы и сейчас его послал.
— Э, нет, Иван, позволь! — Мятлев горячо подался вперед. Я, признаться, сам едва язык удержал, когда Дризен нашего Федю отчитывать стал. При всём строе, как мальчишку! — Ну, положим, стрелять в командира — это вольнодумство и крайность, — хмыкнул Вяземский. — Но и терпеть такое обращение…
— То-то и оно! — Мятлев назидательно поднял вверх палец в белой перчатке. — А в полку нынче что будет, представляешь? Вся гвардия гудит, ставки делают, а тут мы — с победой! Поручик Толстой — теперь наш первый герой!
— Так-то оно так, — Вяземский снова нахмурился и бросил на меня быстрый взгляд. — Да только герои у нас, Пётр, имеют обыкновение в крепость попадать. Нагорит теперь тебе, Федька, по полной. Александр Павлыч бретеров не шибко любит.
Казематы? Крепость? Сибирь? Гм. Мой внутренний параноик сильно напрягся. Выходит, я поменял пулю от московской братвы на царскую каторгу? Отличный бартер.
— Э, полно хандрить! — Мятлев беспечно откинулся на спинку. — До государя ещё дойти должно. А покуда — ну что нам горевать? Жив Федька? Жив! Немец не помер? Не помер! Стало быть — шампанского! А там, глядишь, как-нибудь и обойдётся. У нас в России, Ваня, все всегда как-нибудь да обходится.
— А ежели представится-таки Дризен от антонова огня?
— Ну, помрет, так помрет. На то, стало быть, божья воля. Ему чинно — благородно в ногу попали. Ежели помрет — это уже от болезни, граф Толстой тут не при чем. И вообще — сам, шельма, виноват. Нечего было на рожон лезть да Федьку нашего к барьеру вызывать!
Тем временем лес по обеим сторонам тракта начал редеть. Впереди, сквозь утреннюю дымку, проступили очертания городской заставы. Полосатый шлагбаум, желтая караульная будка, солдаты в высоких киверах, неспешно проверяющие подорожные у въезжающих крестьянских подвод. Женщины в странных салопах, мужики в армяках.
Коляска начала сбавлять ход, скрипя осями. Из выкрашенной в черно-белые полосы будки к нам неспешно направился усатый унтер-офицер.
— Пашпорты извольте.
Я потянулся было за документами, но никак не мог вспомнить, где они.
— Что, Федор, мысли в поле остались? — хмыкнул Вяземский, потянулся к моему зеленому мундиру, небрежно брошенному на соседнее сиденье, покопался во внутренних карманах и извлек на свет плоский сафьяновый бумажник. Выудив оттуда сложенную плотную бумагу, протянул ее унтеру.
— Вот пашпорт графа Толстого.
Да ну нахрен. Прям как в 21 веке: без бумажки ты — букашка. А с бумажкой — граф Толстой!
Шлагбаум пополз вверх. Мы въехали в Петербург.
Тряска на разбитой грунтовке сменилась зубодробительным грохотом кованых колёс по булыжной мостовой. По сторонам тянулись невысокие каменные фасады, массивные деревянные заборы, церковные купола. Вокруг кипела чужая жизнь, сошедшая со страниц учебника, который я, к слову, в школе и не открывал. Мужики в серых зипунах тянули скрипучие телеги, бабы в тёмных салопах тащили корзины, сновали чумазые мальчишки. Проехав какой-то короткой безымянной улочкой, мы свернули на широкий проспект — Невский, весь уставленный домами с незаконченными фасадами, строительными лесами и канавами вместо тротуаров. Натуральная стройплощадка!
Коляска свернула раз, другой. Улицы сузились, каменные дома отступили, уступив место деревянным. Память, вшитая в это тело, услужливо подсказывала: Преображенская слобода. Район, где квартировал полк. Только вместо казарм — россыпь невысоких деревянных домиков, разбросанных вдоль немощёных улочек. Что-то среднее между дачным посёлком и военным лагерем. Заборы, палисадники, бельё на верёвках, куры. Куры, мать вашу, на территории элитного гвардейского полка!