Тут и там виднелись стройки — это как раз делали кирпичные казармы. Но судя по всему, до окончания строительства было еще оооочень далеко.
Коляска выкатила на плац — утоптанную прямоугольную площадку, окаймлённую всё теми же светлицами.
— Господа, поручик Толстой вернулся! Цел и невредим! — выкрикнул кто-то, и тут же вокруг нас собралась натуральная толпа.
Казалось, на плац высыпал весь свободный от караулов офицерский состав. Преображенский полк. Спецназ ФСО, если по-нашему. Только вместо крапового берета — золотые эполеты и привилегия стоять ближе всех к императору на парадах.
Выглядели они великолепно. Нет, серьёзно — других слов не подберу. Черные мундиры с красными лацканами, золотые пуговицы, белые лосины, заправленные в высокие чёрные ботфорты. Эполеты, аксельбанты, перевязи, шпаги — столько блестящей бижутерии на квадратный метр я не видел даже в пномпеньских борделях. Не представляю, как в этом прикиде можно воевать. А ведь им — придется!
Из-под двууголок на меня смотрели десятки горящих, нетерпеливых глаз. Безусые прапорщики, матёрые поручики в расстёгнутых мундирах.
— Ну⁈ — крикнул кто-то, не выдержав. — Каков пасьянс, господа? Что со штабс-капитаном⁈
Вяземский, картинно выдержав паузу, поднялся в экипаже в полный рост и победно гаркнул:
— Пуля в бедро! Наш Феодор уложил барона Дризена с первого же выстрела!
Плац взорвался. Дикий, восторженный рёв, от которого шарахнулись лошади у коновязи. Меня выдернули из пролётки, как пробку из бутылки. Со всех сторон — хлопки по плечам, объятия, рукопожатия. Двууголки взмывали над толпой, как припадочные летучие мыши. Кто-то совал флягу, кто-то норовил обнять. Появилось шампанское, хлопнула пробка. Вдруг краем уха я уловил звон монет и азартные крики:
— Гони полсотни, корнет! Моя взяла! Говорил же — поручик Толстой не промажет!
— Эх, чёрт, а я на Дризена ставил…
— На Дризена? Ты, братец, видно, в людях разбираешься, как свинья в апельсинах!
Принимая очередное поздравление, я криво усмехнулся. Вот поганцы! Да они тут пари держали. Ну чисто братва из девяностых на подпольных боях. Времена меняются, а люди всё те же.
Но раздавались и другие голоса.
— Радоваться-то погодите, господа, — перекрывая шум, заявил рослый капитан с суровым, рубленым лицом — Вы дело славное сделали, граф, спору нет. Весь полк этого гуся терпеть не мог. Да только немец-то не простой. У Дризена батюшка — губернатор Курляндский. Вот дойдет этакая оказия до самого Государя Императора, и за простреленную ногу старшего офицера отправят графа прямиком в казематы. А то и в Сибирь, руды копать!
В офицерском собрании повисла тишина. Все уставились на меня.
Ну что сказать вам, господа? Конечно, ни крепости, ни Сибири мне нахрен не надо. Но стоит ли горевать? У меня полжизни прошло на грани тюрьмы и смерти. Час назад мне светила безымянная могила на окраине душного Пномпеня и свинцовая маслина в затылок от московской братвы. А тут я — живой, здоровый, в теле двадцатилетнего аристократа. Да похрен на Сибирь! Зато я снова молод, силен, богат! А главное — жив.
И, криво усмехнувшись, я расправил плечи и, глядя прямо в глаза суровому капитану, выдал ровно то, чего от меня ждала эта толпа адреналиновых наркоманов:
— Сибирь? — я лихо, с вызовом оглядел плац. — Говорят, там девки красивые и морозный воздух очень полезен! Всяко лучше, чем в здешних петербургских болотах киснуть. Где наша не пропадала, господа⁈ Двум смертям не бывать, а одну я нынче утром благополучно миновал!
Офицеры ошарашено переглянулись, и…. мгновение спустя весь плац буквально взорвался восторженными криками молодых гвардейских офицеров.
— Вот настоящий гвардеец! Каторга может выйти, а ему всё как с гуся вода!
— Давай, Федька! Судьба — индейка, а жизнь — копейка!
— Браво, граф! — изумленно протянул Вяземский, глядя на меня как на умалишенного.
— Ура! — гаркнул Мятлев, вскидывая шляпу в небо. — Шампанского в честь поручика. Ставлю дюжину Клико, господа! Гуляем!
Слушал я эти восторженные крики, и вдруг остро почувствовал новое тело: крепкие плечи, тугие мышцы, лёгкость в каждом движении. Мля… Я снова молод, силен, мне снова хочется жить. Достигать, побеждать, трахать. Двадцать один год, ни одного седого волоса, а внутри, несмотря на всю эту херню с дуэлью и каторгой, уже прет тот самый старый, бесшабашный задор — тот, что когда-то толкал меня на самые отбитые дела и который я давно уже растерял на извилистом жизненном пути.