Ратманов побагровел. Его кулаки сжались так, словно уже нащупали пухлую шею дипломата. Для честного служаки происходящее казалось крушением основ — как так, целый посол империи занимается банальным вымогательством?
— Ну что, лейненант, — резюмировал я, опираясь на планширь. — Кажется, наш дипломат в Копенгагене решил, что русская кругосветная экспедиция — кормушка для его маленького мясного бизнеса.
— Что делать будем, граф? — глухо спросил Ратманов, желваки на его скулах ходили ходуном. — Крузенштерн на иголках. Он не может просто отмахнуться от бумаги. Ответит же потом головой!
— У капитана — ответственность и субординация, — криво усмехнулся я. — А у меня — дурная репутация. Кажется, я знаю, как сорвать этот датский контракт, не поссорив Ивана Федоровича с министерством иностранных дел. Идемте к посланнику!
Вместе с Ратмановым мы вернулись в капитанскую каюту. Резанов сидел за ломберным столиком, подперев голову кулаком. Перед ним белела злосчастная депеша. Рядом возвышался Крузенштерн. По застывшему лицу капитана читалось: он на грани того, чтобы либо приказать матросам вскрывать трюмы, либо послать всё дипломатическое ведомство по известному матерному адресу.
— Николай Петрович, Иван Федорович, — бесцеремонно вклинился я в их мрачное молчание. — Есть идея, как нам и волков накормить, и самим в дураках не остаться.
Оба начальника уставились на меня. Резанов — с блеснувшей надеждой, Крузенштерн — с привычным тяжелым подозрением.
— Лисаневич требует, чтобы мы избавились от «сомнительного» мяса? — продолжил я, вальяжно прислонившись к переборке. — Прекрасно. Давайте ответим ему, что мы люди государственные, крайне осторожные, и совет его приняли близко к сердцу. Но закупать новое не станем — бюджет казенный, отнюдь не резиновый. Мы сами, собственными силами, произведем пересолку. Прямо в трюме. Матросы вскроют бочки, проверят говядину и зальют новый, усиленный рассол.
— Пересолку? — Крузенштерн нахмурился, прикидывая масштаб бедствия. — Это колоссальный труд, граф. Нужно вскрыть каждую бочку, слить старый тузлук, пересыпать мясо новой солью… Это на неделю работы.
— Это по документам неделя, Иван Федорович, — я заговорщицки подмигнул. — А по факту — матросам просто полезно размяться. Поручите дело мне: за три дня справимся!
Затем обернулся к Резанову:
— Николай Петрович, вы напишете Лисаневичу: дескать, мера принята, мясо спасено собственными силами, в датских поставках более не нуждаемся. Формально — мы исполнили волю посла до последней буквы. Фактически — сохранили и деньги, и первоклассные припасы.
Резанов тут же поддержал мою идею. Тратить деньги Компании на новую солонину ему явно не хотелось.
— Хм. Дипломатически это безупречно. Мы не идем на открытый конфликт, но и не поддаемся на… гм… сомнительные предложения. Действуйте, Фёдор Иванович.
А вот капитан нахмурился: ему не улыбалось загружать команду новой работой. Крузенштерн хотел было возразить, но Резанов прервал его:
— Иван Федорович, ответственность я беру на себя!
— Иван Федорович, я подкину денег матросам, чтобы было веселее работать. Сделают все как положено! — подтвердил я.
Крузенштерн поколебался мгновение, но отступил.
— Ладно, делайте. Лейтенант Ратманов соберет команду матросов.
Спустившись в душный, пропахший застоялой водой и старым деревом трюм, я собрал вокруг себя Ратманова и десяток крепких матросов. Ефимка тоже крутился здесь, преданно заглядывая мне в рот.
— Макар Иванович, прикажите вскрыть любую бочку из гамбургской партии, — попросил я.
Под сухой треск ломаемых деревянных обручей крышка отлетела в сторону. Я наклонился над бочкой и с наслаждением втянул воздух. Никакой тухлятины. В нос ударил ядреный, чистый дух крепкого соляного тузлука и хорошей говядины. Я достал из сапога нож, подцепил кусок и вытащил на свет масляного фонаря. Мясо было плотным, волокно к волокну, благородного серо-розового цвета на срезе. Отличный продукт, как и похвалялся тот пьяный датский шкипер в трактире.
— Ну и? — Ратманов скрестил руки на груди, хмуро разглядывая отличный провиант. — Что скажете, эксперт? Будем пересаливать?
— Скажу, что консул Лисаневич — редкостная гнида, — я вытер лезвие о платок и спрятал нож. — Это не мясо, это чистое золото. Если мы его сейчас вывалим на палубу и начнем мацать грязными руками, то гарантированно испортим.