— Пожалуй, соглашусь. Но зачем тогда вы предложили пересолку?
— Чтобы имитировать бурную деятельность. Слушай мою команду, братцы!
Матросы напряженно замерли, ожидая худшего — приказа трое суток, не разгибая спины ворочать пудовые тяжести в тухлом трюме.
— Значит так. Сейчас мы будем заниматься оптимизацией производственных процессов. То бишь втирать очки начальству. Бочки со дна не поднимать. Крышки больше не вскрывать! Вместо этого — берете ломы, пустые бадьи, кувалды и начинаете неистово шуметь.
Ефимка удивленно моргнул:
— И всё, ваше сиятельство? А рассол?
— Да в жопу рассол. Оставим его в покое. Ваша задача — катать бочки туда-сюда, лупить деревяшками по палубе, топать и, главное, — как можно громче орать и материться! Чтобы наверху все свято верили: русские там в трюме пупы надрывают, припасы спасают.
До команды начало доходить. По рядам пронесся сдавленный смешок. Идея поработать «языком и грохотом» вместо каторжного труда пришлась русскому мужику по душе.
— И сколько нам так… убиваться, ваше сиятельство? — радостно осклабился один из старших матросов.
— Два дня, — отрезал я. — Посменно. Чтобы концерт не смолкал ни на минуту. А через двое суток выйдете на свет божий, вытрете пот со лба ветошью, и с максимально задолбанными рожами доложите: «Всё, мол, пересолено по высшему разряду, солонина спасена». Главное — лица делайте попостнее, будто вы тут три пуда соли съели. Поняли задачу?
— Так точно, ваше сиятельство! — вполголоса, но с энтузиазмом гаркнули матросы.
Ратманов однако не разделил общих восторгов. Старпом посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.
— Дерзко, Толстой, — низко пророкотал он. — Очень нагло. Если Иван Фёдорович узнает, что мы вместо настоящей пересолки просто театр устроили — нам с тобой обоим головы оторвут.
Встретив его взгляд я лишь пожал плечами.
— А мы ему и не скажем, Макар Иванович. Официально — мы честно пересолили мясо. По документам всё чисто. На деле — сохранили хорошую говядину и не дали Лисаневичу нажиться. Ты же сам видел, какое мясо в бочках. Зачем его портить? Мы его сейчас начнём ковырять и пересыпать — испортим добро. А Лисаневич именно этого и ждёт. Чтобы мы выкинули хорошую солонину и купили у его датских дружков по тройной цене.
Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.
— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.
Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:
— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.
Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?
— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?
Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.
Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.
— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене
— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.
Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:
— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!
Затем вновь обернулся ко мне.
— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!
Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.
Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие
Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.