Ливен побледнел. Соймонов нервно сглотнул, отодвинув от себя кружку с ромом.
— Но цинга — это если сильно повезет, — философски продолжил я, тасуя колоду. — Если не повезет, дойдем до экватора. Жара такая, что смола в пазах кипит. Вода в бочках тухнет, заводится в ней мелкий такой, незаметный глазу червь. Выпьешь кружечку — и начнется кровавый понос. Или тропическая лихорадка. А если, не дай бог, за борт упадешь — там акулы. Твари размером с нашу шлюпку. Откусывают ногу играючи, вместе с костью.
В каюте повисла тяжелая тишина. Пудель Ухтомского тихо заскулил, словно почувствовав приближение проблем.
— Но самое интересное начнется на островах, — я добивал их психику методично, вспоминая все просмотренные в девяностые кассеты с документалками. — Полинезия. Дикари. Вы слышали, что стало с великим капитаном Куком? А с Лаперузом?
— И… и что с ними стало? — дрогнувшим голосом спросил Соймонов. На его пухлом лбу выступила обильная испарина.
— Сожрали, — буднично констатировал я. — Туземцы на Нуку-Хиве, куда мы держим путь, очень уважают белое мясо. У них там специальные земляные печи. Выкапывают яму, кладут раскаленные камни, оборачивают человека в банановые листья… и запекают. Особенно они любят в меру упитанных, с нежной кожей. Мясо тогда мягкое, сочное…
Я сделал паузу и очень выразительно, с ног до головы, оглядел пухлого Соймонова.
Тот пошел нездоровыми пятнами. Дыхание его участилось, глаза округлились от первобытного ужаса. Психика тепличного столичного мальчика лопнула с оглушительным треском. Ордена, слава и экзотика мгновенно померкли перед перспективой стать печеным окороком на туземном празднике.
— Вы… вы преувеличиваете, граф. Дикари, конечно, дикари, но…
— Преувеличиваю? — я наклонился ближе. — Спросите у тех, кто вернулся из предыдущих экспедиций. Например, из экспедиции Лаперуза.
Ухтомский первым отвёл взгляд. Козицкий побледнел. Все знали, что Лаперуз исчез вместе с кораблем, и судьба его была неизвестна.
Через несколько секунд Соймонов уже тяжело дышал, а Ливен начал ёрзать на стуле.
— Мне… мне дурно, — Соймонов тяжело поднялся, цепляясь за край стола. — Здешний климат определенно вредит моему здоровью, — Ливен тоже вскочил, белый как мел. Его руки откровенно тряслись.
— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им в глаза. — Геройство — это не только с шашкой наголо бегать. Истинное мужество — вовремя осознать слабость своего организма и не стать обузой для экспедиции. Никто вас не осудит, если вы останетесь в цивилизованной Дании. Лечиться.
Этого оказалось достаточно. Сломленные Соймонов и Ливен, едва не сбив друг друга в дверях, рванули из каюты. Я точно знал их маршрут: прямо к Резанову, в слезах умолять списать их на берег по причине внезапно открывшейся телесной немощи. Посланник с удовольствием разыграет благородство и отпустит «болящих», сохранив и свое, и их лицо.
Два дефицитных места на корабле только что освободились. Первый этап «оптимизации» прошел безупречно.
Проводив беглецов взглядом, я неспешно собрал со стола брошенные ими карты и плотоядно посмотрел на оставшуюся троицу. Козицкий, Ухтомский и Тургенев пока держались, хотя и сидели притихшие.
— Что ж, господа, — я ласково улыбнулся, а мой большой палец привычно лег на рубашку верхней карты, нащупывая крошечный металлический шип на перстне. — Слабые духом нас покинули. Продолжим игру? Ставки повышаются.
Дверь за малодушными беглецами скрипнула и плотно закрылась. Я перевел взгляд на оставшуюся троицу.
Тургенев к этому моменту уже окончательно потерял связь с реальностью. Он самозабвенно уничтожал ямайский ром, стеклянным взором наблюдая за пламенем фонаря. Я мысленно поставил на нем галочку — этот дозреет чуть позже. Моей главной целью сейчас были азартные и горячие Козицкий с князем Ухтомским.
Игра в макао возобновилась, но градус напряжения за столом взлетел до небес. Я отключил режим добродушного соседа и превратился в профессионального каталу из девяностых. Благо, хмель надежно притупил бдительность юных аристократов.