Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.
Наличные деньги у кавалеров закончились минут через сорок. Серебряные пиастры и золотые империалы перекочевали на мою половину стола. Но дворянский гонор и слепой азарт — страшная смесь.
— Отыграемся! — хрипло выдохнул Козицкий, расстегивая ворот мундира. — Безусловно, — я вежливо кивнул. — Наличных нет? Пустяки. Мы же благородные люди, господа. Пишите векселя. Слово чести — крепче стали.
Я пододвинул им бумагу и чернильницу.
Снежный ком покатился с горы. Долговые расписки ложились на стол одна за другой. Суммы росли в геометрической прогрессии. Хмель выветривался, сменяясь липким, холодным потом, но остановиться они уже не могли.
Раздача. Вскрытие.
— Девятка, — спокойно произнес я, переворачивая карты. — Банк мой.
Ухтомский глухо застонал и закрыл лицо руками. Козицкий сидел белый как мел, глядя на пустую столешницу.
Я быстро прикинул в уме сумму написанных ими векселей. Цифра получалась астрономическая — больше их годового содержания. В девятнадцатом веке карточный долг чести — это вам не банковский кредит в моем времени. Коллекторов тут не присылают. Тут либо плати, либо немедленно стреляйся, иначе — позор на всю жизнь, сломанная карьера и отлучение от приличного общества.
Юноши были раздавлены. Они только что проиграли не только деньги, но и собственные жизни.
Я неторопливо собрал со стола стопку их расписок. Выдержал долгую, звенящую паузу, наслаждаясь их животным ужасом.
А затем картинно, с громким треском, разорвал пачку векселей пополам.
Козицкий вздрогнул. Ухтомский убрал руки от лица, не веря собственным глазам.
— Мы же свои люди, господа, — я миролюбиво улыбнулся и бросил обрывки бумаги на пол. — Я прощаю вам долг. До последней копейки. Считайте это дружеским уроком.
— Фёдор… граф… — пролепетал Ухтомский, едва не плача от нахлынувшего облегчения. — Я век не забуду…
— Но есть одно малюсенькое условие, — мой голос лязгнул металлом, разом обрывая их восторги. — Завтра утром вас, господа, на этом корабле быть не должно. И вашей псины — тоже.
Пудель под лавкой испуганно тявкнул.
— Вы прямо сейчас идете к Николаю Петровичу, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И заявляете, что морская жизнь не для вас. Что вы страсть как желаете остаться в просвещенной Европе для изучения изящных искусств. Утром вы сходите на берег Копенгагена со всем своим багажом. Иначе склеенные векселя завтра же уйдут в полк и вашим семьям в Петербург. Я ясно излагаю?
Выбор между публичным позором, пулей в лоб и веселой жизнью в Европе был очевиден.
— Да! Да, разумеется! — Козицкий вскочил, горячо пожимая мне руку. — Искусства! Европа! Мы всё поняли, Фёдор Иванович! Спаситель вы наш!
Они вымелись из каюты быстрее, чем убегали испуганные цингой Соймонов и Ливен. Ухтомский даже пуделя подхватил на руки, чтобы тот не путался под ногами.
Второй этап оптимизации завершился полным триумфом. Четыре дефицитных места на корабле были свободны.
Я повернулся к единственному препятствию, отделявшему меня от абсолютной победы. Тургенев мирно пускал слюни на зеленое сукно, посапывая во сне в обнимку с пустой бутылкой из-под рома.
«Ну что ж, — подумал я, присаживаясь рядом и грубо тряся его за плечо. — Пора готовить нашу торпеду к запуску».
— Вальдема-ар! Подъем, труба зовет — ласково произнес я, похлопав его по щеке.
Он замычал, попытался отмахнуться, но я бесцеремонно вздернул его за воротник и плеснул в кружку остатки пойла. — Пей.
Тургенев на автомате глотнул, закашлялся и наконец разлепил мутные глаза.
— А? Где все? — он непонимающе оглядел пустую каюту.
— Сбежали, Володя, — я сокрушенно покачал головой, усаживаясь напротив. — Испугались моря. Струсили. Маменькины сынки. Но ты ведь не такой, верно? Ты кремень. Настоящая дворянская честь, белая кость!
Ямайский ром и дешевая лесть ударили в голову безотказным коктейлем. Тургенев приосанился, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд и пьяно ударил себя кулаком во впалую грудь.
— Я⁈ Да я… Я никого не боюсь, Фёдор! Ни черта, ни дьявола!
— Верю, брат. Вижу, — я проникновенно заглянул ему в глаза. — Только вот знаешь, что обидно? Мы, дворяне, элита империи, а нами на этом корыте помыкают, как матросней. Эти флотские совсем берега попутали.