Но настоящий триумф ждал меня, когда к борту «Надежды» подошел вельбот с «Невы». Петр Повалишин, мой старый однокашник по Морскому кадетскому корпусу, взобрался на палубу с таким видом, будто пришел приглашать меня на коронацию.
— Федька! — заорал он, сгребая меня в охапку. — Ну ты и артист! У нас на «Неве» только и разговоров, что о твоей «пересолке». Лисянский хохотал до икоты, когда узнал, как вы Лисаневича обставили.
— Главное, чтобы до Крузенштерна не дошло! — недовольно ответил я.
— Да не беспокойся ты! Флотские своих не выдают! Пошли лучше к нам, я упросил капитана отпустить меня за тобой. Баркас ждет. Устроим сабантуй, пока датский берег не скрылся!
Я с удовольствием принял приглашение. Мне давно хотелось посмотреть на второй корабль нашей экспедиции. Вместе со мной поехали и множество офицеров с Надежды — и лейтенант Ратманов, любивший побуянить, и Ромберг, очень любивший выпить, и мой «однокашник» Беллинсгаузен.
Едва я ступил на палубу «Невы», мой внутренний «перекуп» из девяностых мгновенно сделал стойку. Оба судна покупал в Лондоне капитан Лисянский, оба стоили бешеных денег, но разница… Разница бросалась в глаза сразу.
— Пойдем, проведу тебя по хозяйству, — Повалишин, гордый своим кораблем, потащил меня вниз.
Мы спустились в трюм, и я начал внимательно приглядываться к «железу». «Нева», бывшая английская «Темза», казалась настоящим танком. Шпангоуты стояли густо, один к одному, массивные, из тяжелого темного дуба. Всё судно дышало надежностью и какой-то коммерческой честностью. Это был небольшой, но мощный грузовоз, рассчитанный на то, чтобы годами возить тонны товаров через штормовые океаны.
Незаметно достав нож, я ковырнул дерево в темном углу. Лезвие едва вошло, наткнувшись на плотную, звенящую как кость древесину. В общем, «Нева» была реально стоящей вещью. А вот «Надежду», вполне возможно, просто подшаманили перед продажей, навели марафет, а внутри — гниль. Надо будет при случае пошариться и там в трюме…
Но делиться этими мыслями с радостным Повалишиным я не стал. Не время портить людям праздник.
Когда мы вернулись в кают-компанию «Невы», тут дым стоял коромыслом. Офицеры принимали меня как героя. Портер лился рекой, на столе появились закуски, а следом — и засаленные карты.
— По маленькой, господа? — предложил Головачев, потирая руки.
Мы сели играть в макао. Я видел, что у ребят денег не густо — жалованье на флоте всегда было слезным, а экспедиция только началась. Но азарт горел в глазах у всех.
И я решил их немного «поучить». Пусть запомнят на всю жизнь: в любом порту, в любой таверне может сидеть такой вот «художник», который за пять минут обчистит их до исподнего. Лучше пусть научатся у меня, чем у настоящего каталы в Лондоне или Рио.
Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.
Через пару часов передо мной высилась внушительная стопка серебра и медных грошей. Лица офицеров помрачнели. Особенно досталось Беллинсгаузену — я не только обобрал его до копейки, но и вогнал в долги. Бедняге пришлось написать расписку на четыреста пятьдесят рублей — очень большие деньги для морского офицера, вынужденного рассчитывать только на собственное жалование.
— Ну, Толстой, — вздохнул Повалишин, отодвигая пустой кошелёк. — Ты и в картах такой же везучий, как в жизни. Обобрал ты нас, Федя, до нитки.
В кают-компании повисло то самое неловкое молчание, которое бывает, когда гости проигрывают хозяевам всё до копейки.
Тут я решил, что время пришло.
Откинувшись на стуле, я выдержал паузу и вдруг широко, по-доброму ухмыльнулся.
— Господа, — сказал я, собирая выигрыш в кучу, — признаюсь откровенно, я играл не совсем чисто. Но в благородных целях. Просто решил продемонстрировать, как не самый опытный шулер может надуть целую компанию. В любом порту, куда мы зайдём, найдётся такой же «художник», как я. Только он не будет вашим старым однокашником. И отдавать долг он не станет.
Затем я продемонстрировал ложные тасовки, вольты и технику с полированной крышкой часов. Затем показал перстень-печатку и крошечный, почти невидимый стальной шип.
— Вот этим колю. Один лёгкий нажим — и я уже знаю, где девятка, а где восьмёрка. А вы даже не заметите.