Офицеры замерли, глядя на перстень как на змею.
— Запомните этот урок, — я подмигнул. — И в следующий раз, когда в порту к вам подсядет улыбчивый «друг», сначала посмотрите ему на руки. А лучше — вообще не садитесь играть с незнакомыми.
В довершение разговора я швырнул весь выигрыш обратно на стол.
— А теперь, господа, — я хлопнул ладонью по сукну, — гуляем на мои! Вестовой! Тащи всё вино, что найдёшь!
Мой каминг-аут встретили с шумным восторгом. Особенно поразился Фаддей Беллинсгаузен. Кажется, он не мог даже поверить, что счастливо избежал катастрофы.
— Пойдем-ка, потолкуем! — позвал я его на палубу. Лейтенант послушно вышел за мной.
Когда мы остались одни, пришло время потолковать по душам.
— Не тушуйся, приятель! — приободрил его я. — Ты человек умный и уже понял, что я давно не тот дурной Федька-шут, с которым ты учился в корпусе. Я изменился. И у меня в этой экспедиции свои, очень серьезные дела, в которые тебе лучше не вникать.
Многозначительно заглянув прямо в его расширенные от потрясения глаза, подавляя волю жестким немигающим взглядом, я продолжил.
— С этой минуты ты забываешь о том, что я числюсь здесь каким-то там пассажиром-художником. И намертво забываешь абсолютно все странности, которые за мной замечаешь. Твой рот на замке. А я со своей стороны тебе помогу. Более того, если будешь держать язык за зубами и помогать, когда попрошу, из этого плавания ты вернешься богатым человеком, и с отличной протекцией. Договорились?
Беллинсгаузен медленно кивнул, всё еще не веря в свое внезапное спасение. Кажется, мы поняли друг друга. Во взгляде бывшего однокашника больше не было ни снисхождения к бывшему хулигану, ни опасных подозрений — только жесткое, холодное понимание того, что перед ним сидит совершенно другой, пугающий и влиятельный человек.
Вербовка прошла безупречно: вместо потенциального доносчика, способного рассказать Крузенштерну, какой я на самом деле «художник», я только что получил самого преданного человека на всем русском флоте.
Когда мы вернулись в кают-компанию, тут уже стоял дым коромыслом. Вечер превратился в форменное безумие. Мы пили за флот, за «Неву», за «Надежду» и за мою «гусарскую душу». Получилось, что этим уроком я купил себе лояльность офицерского состава второго судна. Теперь, случись что в океане, на «Неве» за меня пойдут в огонь и в воду.
Доплыть бы только до Камчатки на этом гнилье!
Уже под утро, возвращаясь на баркасе к «Надежде», я смотрел на черную воду и думал о гнилых шпангоутах в нашем трюме.
— Плывем на честном слове и на одном крыле, — пробормотал я, глядя на звезды. — Ну ничего. Главное — команда теперь за меня. А со старым деревом мы как-нибудь разберемся.
Вынырнув поутру из тяжёлого, похмельного сна после знатной отвальной на «Неве», я только-только разлепил глаза, как в каюту протиснулся Архипыч с бритвенными принадлежностями.
— Батюшка Фёдор Иваныч, вставайте-ка! — заворчал старик, привычно усаживая меня на рундук. — С утра немчуру на борт грузят. Собачатся на всю Ивановскую, как будто не учёные, а базарные бабы за последнюю репу дерутся!
Он намылил мне щёку и ловко провёл бритвой, одновременно продолжая бурчать:
— Один орёт про свои колбы, второй — про пиявок, третий — про какой-то «хронометр», чтоб его… Лодка уже два раза чуть не перевернулась. Матросы матерятся, а эти «светила» друг друга по головам сачками лупят. Цирк, да и только!
Я хмыкнул, чувствуя, как холодная сталь скользит по коже. Голова ещё гудела после вчерашнего, но любопытство уже проснулось.
— Ну-ка, Архипыч, расскажи подробнее. Что там за зоопарк на борту?
Старик закатил глаза и продолжил бритьё, не забывая периодически креститься.
— Да три чудака каких-то. Один долговязый, как жердь, с банками полными пиявок. Второй — плешивый, с гербарием. Третий — швейцарец, сидит на ящике, как наседка на яйцах, и орёт, что у него там «точный механизм». А матросы их добро на палубу тащат и уже в открытую матерится: «Опять, мол, сухопутные чучела со своим барахлом лезут!»
Архипыч отёр лезвие и с ехидцей добавил:
— Одним словом, батюшка, к нам настоящие учёные прибыли. Теперь точно весело будет.
Я усмехнулся, чувствуя, как похмелье отступает под напором любопытства. Похоже, на борт «Надежды» только что загрузили целый плавучий цирк-шапито.