Пока швейцарец Горнер с помощью матросов бережно, словно хрустальную вазу, устанавливал на палубе свой драгоценный ящик со станком, к борту «Надежды» подошла еще одна, совсем крошечная портовая лодка.
Вахтенный принял с нее увесистую кожаную суму. Старший офицер Ратманов, стоявший неподалеку, по-хозяйски запустил туда руку, перебирая казенные пакеты, и вдруг победно ухмыльнулся, подняв взгляд на меня.
— Эй, граф! — Макар Иванович помахал в воздухе запечатанным конвертом. — Письмо касательно вашей светлости! С берега дослали!
Я неспешно подошел к фальшборту, сохраняя на лице абсолютную, непроницаемую скуку столичного аристократа, хотя мозг мгновенно перешел в турбо-режим.
«Ответ Крузенштерну из Академии Художеств? Неужели так быстро? — пронеслась в голове холодная мысль. — Черт. Не ожидал такой прыти от местной датской почты».
И что делать? Черт, он же сейчас узнает что я не художник!
Глава 16
Я тут же начал прикидывать, как буду отшивать взбешенного капитана, если тот начнет качать права. «Ошиблись писарчуки в Петербурге, с кем не бывает? Перепутали отчество, написали Иваныч вместо Петровича. Я граф? Граф. Толстой? Толстой. Чего вам еще надо, Иван Федорович? Что за канцелярские придирки перед выходом в океан?»
Однако, к моему удивлению, Ратманов вложил письмо мне в руку. Значит, не Крузенштерну, а лично мне! Таак… Никаких казенных штемпелей. На плотной бумаге красовалась знакомая до боли сургучная печать с родовым гербом Толстых. От отца!
— Благодарю, лейтенант, — сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.
Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.
Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), — теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский — фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.
«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, — негодовал в письме отец. — Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»
Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) — это уж, извините, форс-мажор.
'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, — усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. — Слугу царю, отца солдатам. Чтобы ходил по струнке и честь семьи блюл. Но, блин, идеального ничего в этом мире нет, граф Иван Андреич! Разве что идеальный газ у физиков, и еще этот, как его… сферический конь в вакууме, вот. А люди — они живые, с недостатками.
А вот Мещерский — та еще гнида! Решил, значит, от обиды удариться в интриги, чтобы выжать моего отца из Сената и обнулить влияние семьи. Хотя чего я? У него на морде все было написано.
Ничего, разберемся!
Ну-ну, князь, — я выпустил в серое балтийское небо струю густого табачного дыма. — Занимайся пока своими сенатскими крысиными бегами. Я в этой поездке сколочу такой капитал, что по возвращении в Петербург весь Сенат можно будет купить оптом, вместе со всеми швейцарами, лакеями и лепниной'.
Вскоре мы отчалили. Датские берега таяли в серой, промозглой дымке, и вместе с ними исчезало обманчивое спокойствие Балтики. Меня отплытие радовало особенно сильно — мы отчалили до того как Крузенштерн получил ответ из Академии Художеств в Петербурге. Конечно, письмо теперь последует за нами, на Мадейру, затем — в Бразилию, и так далее, передаваемое от корабля к кораблю. Но, даст бог, дорогой затеряется.
Как только мы миновали проливы и вышли в Северное море, природа словно решила показать нам, что всё предыдущее было лишь легкой разминкой перед настоящим делом.