Северное море встретило нас неласково. Очень быстро все поняли, почему моряки недолюбливают этот путь. Здесь не было длинных океанских валов, на которых судно плавно взлетает и падает, и которые так ценят серферы. Из-за малых глубин волна тут «короткая», рваная и невероятно частая. Корабль не качало, его колотило. «Надежда» превратилась в огромный барабан, по которому со всех сторон лупили кувалдами весом в несколько тонн.
Это была не качка, а какая-то дьявольская вибрация вперемешку с резкими провалами в бездну. Стоять на ногах без опоры стало невозможно. Мир сузился до поручня, за который ты держишься побелевшими пальцами, и свинцового горизонта, который то взлетал к самому зениту, то рушился куда-то под киль.
Хуже всех пришлось моему Архипычу. Если на Балтике он просто выглядел приболевшим, то теперь мой верный слуга перешел в разряд живых мертвецов. Он лежал в каюте на рундуке, вцепившись в него так, словно это был последний обломок суши во вселенной. Лицо его приобрело отчетливый оттенок лежалого лимона, а глаза выражали такую вселенскую скорбь, что на него больно было смотреть.
— Батюшка… Фёдор Иванович… — шептал он в те редкие моменты, когда желудок давал ему передышку. — За что ж мы… в ад-то при жизни попали? Лучше б меня в рекруты отдали, под пули… там хоть земля под ногами не елозит…
— Терпи, Архипыч, — подбадривал я его, хотя у самого внутри всё сжималось в тугой узел. — До Англии дойдем — твердую землю тебе куплю, хоть на час.
Я, как ни странно, держался. Тошнота подступала к горлу, но я давил её злостью и любопытством. Однако и меня прогнали с палубы. Макар Ратманов, заметив меня, тут же прислал мичмана Беллинсгаузена с настоятельной просьбой спуститься вниз.
Матросы у помп работали на износ. Все паруса были спущены, и теперь корабль дрейфовал по воле волн. Пассажиры старались сидеть в своих каютах, не выходя на палубу: одно неверное движение — и поминай, как звали. В мою «каюту» через щели орудийного порта вовсю хлестала вода. В кают-компании так и вообще, воды было чуть ли не по колено.
Шторм длился двое суток. Все краски исчезли. Мир стал монохромным: сто оттенков серого, от грязно-белой пены до чернильно-стальных провалов между волнами. Горячей еды не видели уже вторые сутки — огонь в камбузе разводить было просто опасно, всё заливало. Грызли сухари и холодную солонину, запивая это дело кислым вином, которое отдавало медью и плесенью.
Наконец, на третий день буря начала стихать, но работа помп не прекращалась. «Надежда» продолжала «пить» воду так, словно у неё трубы горели после недельного запоя. Звук помп стал фоновым шумом нашей жизни — хлюпающее напоминание о том, что между нами и морским дном стоит всего лишь несколько дюймов сомнительной древесины.
Иван Федорович Крузенштерн все это время пребывал в состоянии той высокой, аристократической меланхолии, которая бывает у владельца «Мерседеса», обнаружившего, что ему у официального дилера вместо первоклассного немецкого масла залили отработку из трактора. Всем стало понятно — на таком текущем корыте мы далеко не уплывем.
Улучив момент, я решил прощупать почву — что капитан думает о происходящем.
— Послушайте, Иван Федорович, вам не кажется, что для трехлетнего судна Надежда как-то слишком сильно протекает? Судя по всему, мы скоро сможем разводить в трюме рыбу и продавать ее туземцам Аляски!
Крузенштерн медленно поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым, как пушечное ядро.
— Граф, ваша ирония уместна в столичных гостиных, но не здесь. Корабль течет. Это… бывает. Дерево — живой материал. Оно дышит.
— Дышит? — я саркастично усмехнулся. — По-моему, оно уже хрипит и просит эвтаназии. Знаете, что любопытно? В Копенгагене я заглядывал на «Неву». Так вот, Юрий Федорович Лисянский, кажется, плавает на сухопутном судне. У него в трюме можно хранить порох, а у нас — только маринованные огурцы без бочек.
Я сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией.
— Не кажется ли вам, что наш уважаемый коллега, когда закупал эти плавсредства в Лондоне, проявил… гм… излишнюю доверчивость? Или, скажем так, его финансовое зрение резко упало при виде этой развалюхи?
В каюте похолодало. Крузенштерн выпрямился, а в его взгляде появилось столько льда, что мы могли бы утопить им с десяток Титаников.
— Фёдор Иванович, — голос его стал тихим и опасным. — Вы забываетесь! Юрий Федорович — безупречный офицер и мой товарищ. Если он выбрал этот шлюп, значит, на то были веские причины, скрытые от вашего… сухопутного взора. Флот — это не мясная лавка, где каждый пытается обвесить ближнего. Здесь правит честь!