Глядя на его железобетонную немецкую физиономию, я все понял. У флотских тут — лютая круговая порука. Для них признать, что коллега либо лох, которого развели английские маклеры, либо «в доле» — это как признаться в дезертирстве. Покрывают друг друга, горой стоят за своих против «сухопутных».
«Ну да, ну да, конечно же, — подумал я. — Такие все вокруг высокоморальные, куда деваться. Корпоративная солидарность во всей красе. Своих не сдаем, даже если идем ко дну на дырявом корыте».
— Ладно, честь так честь, — буркнул я, отходя.
Но желание разобраться никуда не делось. И я решил спуститься в трюм, проверить, как там поживает наш «честный» шпангоут.
В трюме воняло так, будто здесь сдохла целая цивилизация и её забыли вынести. Фонарь выхватывал из темноты потеки воды, сочащиеся сквозь пазы. Я подошел к борту и начал осмотр «активов».
Сразу стала видна разница между двумя кораблями. На «Неве» ребра — шпангоуты — стояли часто, как штрих-код на пачке сигарет. Здесь же… Ну, если это ребра, то у нашей «Надежды» явная анорексия. Они стояли так редко, словно строители считали каждую лишнюю доску личным оскорблением.
Достав нож, я и ковырнул дерево чуть выше ватерлинии. Слой свежей краски отвалился, обнажив темную, склизкую субстанцию. Лезвие глубоко ушло в гнилушку, даже не пискнув.
Даааа…. Кораблик прям — новье. Не бит, не крашен, пробег по Темзе — пятьсот миль, бабушка в церковь по воскресеньям плавала. Похоже, экспедицию не просто кинули! Нам впарили музейный экспонат времен очаковских и покорения Крыма, слегка подшаманенный краской.
Вдруг сквозь шум бури я услышал голоса. Зайдя за штабель ящиков и бочек, увидел приказчика Шемелина, отчаянно пытавшимся спасти от сырости какие-то тюки,. полосового железа. Рядом мрачно переговаривалась о чем-то группа суровых, заросших бородами мужиков.
Это были промышленные люди Российско-Американской компании: Воробьев, Монаков, Андреев, Зорин и Новоселов — тертые жизнью сибиряки, не раз бывавшие на Камчатке и в русских колониях. Взирая на казенное имущество, особенно — на полосовое железо, лежавшее в самом низу, матерились так, что крысы притихли.
— Здорово, ребята, — поприветствовал я честную компанию, прислонившись к мокрой стойке. — Чего кручинитесь? Железо — оно и на Аляске железо.
Промышленники тут же стали наперебой жаловаться на судьбу. Ко мне эти мужики относились с уважением — весть о том, как барин сиганул в штормовую Балтику за простым матросом, давно разошлась по всем палубам. Поэтому они рассказали все, как на духу, и в выражениях не стеснялись.
— Вот именно что железо, ваше сиятельство! — в сердцах сплюнул под ноги молодой промышленник Монаков. — Вы поглядите, что эти петербургские крысы канцелярские удумали! Железо! Уж лучше бы что полезное взяли! А то мы ведь припасы через всю Сибирь-матушку таскаем!
— Истинно так, — поддержал товарища авторитетный Воробьев, старший в артели. — Вон, извольте видеть, якоря. Ведь как их через всю тайгу до Охотска на санях тащить? Не лезут якоря на сани! Так интенданты велят кузнецам рубить их на пять частей! Тащим мы эти куски в Охотск, а там местные криворукие остолопы их обратно склепывают да сваривают. В первый же шторм такой якорь по шву лопается! Сколько судов компанейских через это потонуло, сколько народу погибло — страсть!
— А канаты? — подал голос светлобородый Андреев, пока Зорин с Новоселовым мрачно кивали. — Толстенный канат тоже резать кусками велят! На месте, мол, сплетете. Сплетаем, ясное дело, да только он потом гниет и рвется на стыках, как нитка. Чистое вредительство!
Слушая этот дикий бред, я едва не поперхнулся. Взять готовую, рабочую вещь, распилить ее на куски, протащить через весь континент и потом пытаться склеить соплями и молитвой в надежде, что оно удержит корабль в бурю! Казалось, только в лихие девяностые умели создавать трудности на пустом месте ради распила бюджета, ан нет — схема, оказывается, веками отработана.
Перебив горестный хор сибиряков, я решительно пнул железную полосу:
— Так, братцы. С гнилыми канатами и пилеными якорями всё понятно. А скажите-ка мне вот что… Что вообще там, на ваших северах — на Камчатке, на Чукотке, на Алеутах да на том же Кадьяке — больше всего в цене? Чего тамошнему люду и туземцам до зарезу не хватает?