Николай Петрович с укоризной посмотрел на меня.
— Неужели, граф, вы полагаете, что я об этом не думал? Разумеется, там нужна уйма разных грузов. Но корабли перегружены.
— Но, какие-нибудь нитки-иголки много места не займут!
— Деньги, граф, — просто ответил Резанов. — Компания сильно потратилась на снаряжение экспедиции. И в пути еще могут быть разные траты. Я не рискну закупить дополнительный груз.
Николай Петрович немного подумал.
— Впрочем, возможно вы правы. Хорошо, я обсужу все поподробнее с Шемелиным, и мы что-нибудь решим.
Не успели мы выдохнуть и переварить ямайский ром от «Антилопы», как день сурка пошел на второй круг. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду Ла-Манша в кровавые тона, когда с марса снова заорали:
— Парус по носу! Идет прямо на нас!
Я мысленно застонал. Ратманов, стоявший у компаса, злобно выругался.
— Еще один, — сквозь зубы процедил лейтенант Ромберг, не отрываясь от подзорной трубы. — Фрегат. Сорок шесть пушек. Название… «Виргиния».
— Да они издеваются! — взорвался Ратманов. — Мы что, на каждой версте будем им в пояс кланяться⁈ У них тут международные воды или застава на заставе?
В середине девяностых мне довелось гнать партию машин через Кавказ. Вот там было то же самое: на каждом блокпосту тормозят, щелкают затворами и проверяют документы, просто потому что могут. А куда деваться? Спорить с человеком, у которого автомат — или, в данном случае, сорок шесть чугунных стволов, — плохая примета для здоровья.
«Виргиния» действовала еще наглее своей предшественницы. Англичанин подошел на дистанцию пистолетного выстрела. Дружно откинулись крышки орудийных портов. В черных квадратах тускло блеснули жерла пушек.
— Дьявол бы побрал эту их британскую паранойю! — выругался Крузенштерн. Лицо его потемнело от унижения, но деваться было некуда.
— Лечь в дрейф! Обрасопить реи!
«Надежда» снова покорно остановилась, подставив борт под прицел. От фрегата отвалила шлюпка. Через несколько минут на нашу палубу поднялись двое: флотский лейтенант с непроницаемым лицом и офицер морской пехоты в красном мундире, презрительно оглядывающий наши скромные порядки.
Началось все то же самое.
— Судно, порт приписки, капитан? — сухо бросил флотский, даже не удосужившись представиться.
Крузенштерн, сдерживая бешенство, начал чеканить ответы:
— Русский императорский шлюп «Надежда». Капитан Крузенштерн. Позвольте узнать, по какому праву вы останавливаете нас второй раз за день, и кто ваш командир?
— Капитан Беренсдорф, сэр. У нас приказ досматривать все подозрительные… — лейтенант осекся.
Я увидел, как лицо Крузенштерна внезапно меняется. Лед и ярость мгновенно исчезли, сменившись искренним, почти детским изумлением.
— Джон Беренсдорф? Сэр Джон⁈ — воскликнул наш капитан. — Боже правый! Да мы же с ним вместе служили в Вест-Индии на «Клеопатре»!
Британцы переглянулись. Жесткий досмотр на глазах превращался во встречу выпускников.
— Вы… вы знаете капитана Беренсдорфа, сэр? — тон лейтенанта сразу потеплел.
Пока Крузенштерн радостно жал руку флотскому и диктовал записку для старого боевого товарища, я подошел ко второму визитеру — сухопутному офицеру в красном мундире, который откровенно скучал у борта.
— Сэр, не желаете ли отличного виргинского табака? — я протянул ему свой кисет, перейдя на самый плавный английский, на который был способен.
Британец удивленно вскинул брови, оценив мое произношение, но табак взял.
— Благодарю. Вы неплохо говорите по-английски, мистер…
— Граф Толстой, — я чиркнул огнивом, давая ему прикурить. — Послушайте, сэр. Я человек сугубо штатский и многого в морской тактике не понимаю. Война — это святое, контроль трафика — дело нужное. Но почему именно мы? Два перехвата за день! У нас нормальный флаг, мы идем ровным курсом. Почему нас повторно за день останавливают суда Его Величества? Вы что, к каждому столбу тут придираетесь?
Офицер затянулся, выпустил струйку дыма и усмехнулся, окинув взглядом палубу и мачты «Надежды».
— Флаг у вас, граф, может быть хоть китайским. Это известные штуки: контрабандисты готовы поднять любой флаг. Но вот ваш корабль… Он выразительно обвел рукою наш такелаж, — … до чрезвычайности напоминает французский.
— Что? — я чуть не выронил огниво.