Мы вели себя в высшей степени культурно. Честно предложили менту стаканчик. Тот отказался, мялся в дверях и нудно душнил про «нарушение тишины во вверенном квартале». Мог бы расслабиться, присоединиться к застолью, но предпочел остаться унылым говном при исполнении. Нет, драку затевать мы не стали — просто дружно, с хохотом и напутственными пенделями спустили блюстителя порядка с лестницы. Он бойко пересчитал ступени задницей, подобрал треуголку и испарился, сыпля проклятиями. Мы дали прощальный залп по изувеченному потолку и решили, что душа просит цыган. С медведями.
— А будочника ночью зачем побили-с? — продолжал нудить Архипыч. — Полицмейстер уже записочку прислал батюшке вашему. Слышите, как разоряется?
Вспышка…. Ночная застава, фонарь, полосатая будка, перекошенная морда, мой кулак. Ах да. Побил-с. Был косяк. Не повезло мужику — попался под руку пьяному графу. Профессиональный риск, как у тех, кто работает в зоопарке рядом со львами и бегемотами.
— Вставайте, барин, — Архипыч понизил голос до трагического шёпота, забирая опустевший жбан. Шептал он примерно так же, как шепчут в морге: с почтением к покойнику и уверенностью, что хуже уже не будет. — Граф-батюшка в гневе страшном пребывает-с. Про дуэль уже узнали- с. И про подстреленного немца. Велели вам немедля вниз спускаться. Уж и не знаю, лишать наследства вас станет или сразу в Сибирь отпишет-с…
Отлично. Общение с разгневанным папашей — только этого мне с похмелья не хватало!
Архипыч тем временем под схватил сапог с подоконника и сконфуженно крякнул. Из голенища торчал кружевной кончик дамской подвязки! Старик вытянул ее двумя пальцами, как дохлую мышь, и с немым укором уставился на меня.
Я развел руками, ловя очередную вспышку воспоминаний… Бордель. Пышные груди, вываливающиеся из расшнурованного корсета. Удушливый запах пудры и приторной розовой воды. Женский визг. Шампанское. На мне скачала какая-то девица с кудряшками и родинкой над верхней губой. Чисто ВИП-сауна в Медведково в девяносто пятом. Только шлюхи тут в кринолинах и говорят «моншери» вместо «папик». Как подвязка оказалась в сапоге — загадка, которую я не был готов разгадывать…
Архипыч с ловкостью бывалого камердинера молча спрятал улику в карман сюртука. Видно, не в первый раз. Перекрестился на угол с иконами и извлёк медный таз.
— Извольте бриться, государь мой! — церемонно заявил он.
Я опустил босые ноги на скрипучий дощатый пол. Архипыч щедро плеснул в физиономию ледяной воды из кувшина и пошел за кипятком. Я фыркнул, как конь, растёр лицо ладонями и впервые осмысленно уставился в мутноватое, тронутое патиной зеркало над комодом.
Оттуда на меня смотрел незнакомец. Молодой — двадцать лет, двадцать один. Хищный профиль, вьющиеся крутыми кольцами темные волосы, плавно переходящие в густые бакенбарды. Презрительная складка у красиво очерченных губ, и злой, лихорадочный блеск в глазах — видно, с похмелья. Под распахнутой рубашкой — крепкое, жилистое тело, сплетённое из тугих канатов мышц. Ни грамма жира! Видно, годы муштры в Морском корпусе и гвардейского фехтования пошли Феденьке на пользу.
Покрутил головой. Пошевелил пальцами. Сжал, разжал кулаки. Тело слушалось легко, мощно, без привычной утренней ломоты в суставах. Бля… Молодое, злое, готовое на новые подвиги. Старое похмелье уже почти не чувствовалось — организм двадцатилетнего отморозка выжигал его в разы быстрее, чем мой прежний, потрёпанный камбоджийский вариант. Оскалился в зеркало. Незнакомец оскалился в ответ. Зубы — все на месте, белые, ровные. По меркам эпохи — просто голливудская улыбка.
Старик тем временем вернулся с дымящимся кувшином и, завывая про папенькин гнев, ловко взбил воняющим свиной щетиной помазком мыльную пену. А затем извлек её .
Опасную бритву. И всё бы ничего, но руки у старого хрыча тряслись с амплитудой отбойного молотка. Переживает, значит, за судьбу барчука.
— Задерите подбородочек-с, — прошамкал этот ассасин на минималках, пристраивая лезвие к моему кадыку.
Поначалу я было хотел наотрез отказаться. Потом решил что небритый граф — это моветон. Зажмурился и перестал дышать. Сердце колотилось, как перед разборкой в девяносто шестом. Вот это я понимаю — настоящий экшен: не пуля в лоб от братвы, а тихая смерть от дедовской дрожи. Если он сейчас чиркнет чуть глубже — привет, Сибирь отменяется, сразу на погост.
Бритва с мерзким сухим хрустом пошла по щетине. Я сидел вытянувшись в струну, молясь всем богам, чтобы в доме никто случайно не хлопнул дверью. Вот же судьба: выжить в бандитских мясорубках девяностых, крутить схемы в нулевых, семь лет расхлебывать их последствия в Камбодже— и всё ради чего? Чтобы меня зарезал трясущийся дед?