Геля зашла на кухню ровно в тот момент, когда Олег, сидя на полу, опрокидывал в себя содержимое прозрачной стеклянной бутылки, похожей на графин. Покой этого пола не нарушали со времён школьного выпускного Олега, и вот, приплыли.
Олег усмехнулся собственным мыслям и, специально стукнув дном бутылки по полу, отставил её в сторону.
— Так плохо? — спросила Геля, ещё помня дневной срыв Олега.
Теперь Олег не выглядел сумасшедше-весёлым и нервным, а наоборот оставался пугающе невозмутимым.
— Садись, — сказал он. Геля опустилась на табуретку, а Олег спиной откинулся на тумбу.
— Ты в порядке? — не унималась Геля.
— Нет.
Не ответил — обрубил топором эту тему. Ещё раз потянулся к бутылке, но передумал. Не стоило сейчас терять себя. А для того, чтобы разжать тиски собственных страхов, глотка хватит.
— У меня есть вопрос, — сказал Олег.
Геля медленно кивнула.
— Зачем ты искала меня?
Геля поморщилась:
— Ты сейчас звучишь как он.
— Как Сет. У него есть имя, даже если ты почему-то решила, что ненавидишь его.
— Решила?! — возмутилась Геля.
— Ты вообще слышала себя, когда рассказывала воспоминания Хароериса?
— А ты вообще понял, о чём я говорила? Он убивал людей!
— Ты тоже, — негромко, но сурово возразил Олег.
Геля пару раз шумно вдохнула, насупилась и замолчала.
— Он убил Осириса, — сказала она через несколько минут, когда Олега уже почти убаюкали огни, трепещущие в ветвях лысеющих деревьев за окном.
— Какая разница, если он не умер?
Ему не нужен был ответ. Олег знал, какая. Знал лучше всех, кто когда-либо жил, потому что знал это не совсем он. Одноглазый уже потихоньку просыпался на задворках сознания, сладко потягивался и раскручивал занемевшие в спячке суставы.
Разница в том, я узнал это на собственном опыте, что и люди, и Столпы делятся только на тех, кто убивает и кто умирает. Сделать выбор самому шанса нет ни у кого. Но, как только он вступает в эту дихотомию, он обречён снова и снова становиться то жертвой, то преследователем.
И разница между Олегом и Гелей в том, что она являлась Хароерисом, который родился и жил дикарём в пустыне, общаясь лишь с львицей и песчаными бурями, был наивен и яростен, был жертвой. Олегу досталась память жадного до жизни и знаний Одноглазого, который уже знал, как говорить, чтобы завладеть сердцами.
И что преследовал он, Олег пока не понимал.
Кто вообще придумал такую глупость — «половины»?
Память этого хрыча, которого Олег мог недолюбливать настолько сильно, насколько возможно не любить собственные узловатые пальцы или горбинку на носу, вгрызалась в него с каждом минутой всё сильнее.
— Извини, — сказал Олег. — Отвратительный день.
Геля еле заметно кивнула, не поднимая на Олега взгляда.
— Давай поговорим нормально. Вдвоём, но завтра. Я уже… — Олег запрокинул голову назад, пытаясь отыскать ответы на потолке. — Ничего не соображаю, честное слово.
Точно, ведь если тянуть, завтра обязательно всё решится. Не решилось за тысячи лет, а вот завтра утром — непременно.
Олег схватился за голову: больной глаз запульсировал тупой болью, от которой хотелось отвернуть голову самому себе.
Не сопротивляйся неотвратимому.
Геля вскочила из-за стола, мгновенно оказалась возле Олега.
— Раз уж так вышло, значит нужно доделать дело до конца, — голосом, который он сам не мог узнать, заговорил Олег.
Геля, только протянувшая к нему руки, почти обнявшая его, ведь в объятиях любая боль притупляется, отшатнулась. Смотрела в глаз Олега пристально бесконечно долгое мгновение, за которое, видимо, наконец поняла всё.
До сих пор Олег и Геля жили в мире, по правилам которого любви достойны не все, положение нужно заслужить, а смерть — это навсегда. Но широкое грубое сердце Вотана, который видел, как мятежник становится самым преданным псом, а создатель — разрушителем, открыло маленькому и набитому сожалениями Олегу и взрывной и циничной Геле новую правду.
Можно ли после такой правды остаться самим собой?
Геля вскочила с пола, лихорадочно оглянулась, схватила свой оставленный на столе телефон и ломанулась в коридор. Сунула ноги в кеды, приминая задники, и набросилась на дверной замок. Задёргала рычажок на нём в разные стороны, заставив тот протестующе задребезжать, но справиться не смогла.
Замок ей открыл Олег, одним быстрым движением распахнул дверь и сам прислонился к ней, выпуская Гелю. Она кинулась вперёд, не глядя на него, боясь увидеть взгляд, которым пристально и строго смотрел на неё ночами сквозь пелену памяти далёкий и холодный Одноглазый.