Геля перепрыгивала ступени, чуть не сорвала с петель металлическую дверь парадной и понеслась туда, куда глядели глаза — в темноту свежей осенней ночи.
И правда — зачем она искала его? Что её вело — любопытство или всё-такие суровое повеление древнего бога?
Она бежала, и ей казалось, что сзади слышатся шаги. Страх закладывал уши, слепил глаза. Она боялась обернуться, бежала, пока не закололо в боку. Остановилась, упирая ладони в колени, только в пятне фонаря маленькой узкой арки, попыталась отдышаться.
Надо срочно уезжать из города. Вернуться к пожилой матери и сестре, которая наверняка уже устроила в их комнате чёрти что.
Оглушающе громко завибрировал в нескольких шагах позади телефон. Тень, которая преследовала Гелю всё это время, чертыхнулась и, решив больше не скрываться, выступила в круг света.
Это был Сет.
В одной руке он сжимал продолжающий вибрировать будто всё громче и интенсивнее телефон, а другой снял предохранитель.
Они встретились глазами. Сет приоткрыл рот, желая что-то сказать, но не нашёл слов.
Щёлкнул спусковой крючок.
Предание II
Века спустя мифы будут рассказывать, что Сет, оставшийся в истории богом смерти, порубил своего брата на мелкие кусочки и выбросил его члены в Нил. И он без сомнений его убил, тут мифы не обманули. Но мало говорить лишь об убийстве брата, когда в тот день Сет ещё и лишил жизни самого древнего Столпа, из хребта которого и был выстроен мир.
Он сотворил всех Столпов, звался братом Сета, его первой правдой и надёжным плечом, пока однажды также просто, как создал само понятие верности, не предал его.
Убил его Сет, конечно, не навсегда — о вечном небытии Столпы тогда лишь опасливо думали перед сном, не больше нескольких мгновений, пока свет далёких холодных звёзд на теле Нут не убаюкивал их, не спасал от жутких мыслей.
Но не будем забегать вперёд. Всякий миф нужно начинать с начала.
А в начале не было ничего: ни травы, ни небес, ни воды, ни того, кто мог бы их осознать и наречь. Было только густое холодное молчащее ничто, в котором почти сразу же или, может быть, спустя десятки веков появилось Присутствие. Оно жадно смотрело в темноту, желая разглядеть в ней хоть что-то, мечтало помчаться, хотя бы шевельнутся, но продолжало тонуть в небытии, всё сильнее вязнуть в топкой черноте, слепо надеясь, что за ним не наблюдает из укрытия что-то больше и страшнее.
В этой пустоте оно провело так долго, что от скуки ему подумалось: а почему бы и не создать хоть что-нибудь? Почему бы и не родиться хотя бы чему-то такому же, как оно само, ещё одному, тому, кто разделит с ним мрак или поможет распахнуть глаза?
И оно взялось за дело.
Первое, что оно познало — мучительную боль, когда существо всего, до самого последнего прожитого им бесконечного мгновения, разделяло на двое. Это почти не длилось или продолжалось столетиями, которые придумают ещё нескоро, это было по воле самого Присутствия, или его рвал на части Кто-то Извне. Может, Присутствие и было тем самым Извне, но оно точно уже могло осознать одно: это было невыносимо.
И так, рождённые из страданий, двое открыли глаза и увидели, что вместе с ними явился мир.
Они долго ходили по нему, считая восходы и заходы солнечного круга над головами, придумывали способ предупреждать об опасности и говорить ни о чём, и вскоре сошлись в том, что даже вдвоём их всё ещё слишком мало.
И они стали делиться на половины, рвать свою суть на лоскуты, чтобы только создать других таких, как они. Время шло, от них Изначальных оставалось всё меньше и меньше, а те, кто были их частями, научились строить города, обуздали море и оседлали ветер. Вместе они стали Столпами этого мира — вечными душами в несовершенных телах. Их оболочки отмирали, а память возвращалась вновь, в ком-то, кто выглядит незнакомо, но говорит старыми словами.
Всё меньше боли ощущали два первых Присутствия, когда делились своими силами, вырывали из себя материю. И думали они, что это награда за их труды, что Кто-то Извне, кто дал им эту проклятую и благословенную мощь, смягчился, полюбил своих детей и забрал их боль.
Однако вскоре те, кого позже будут звать Осирис и Сет, поняли, что это не так. Они убедились, что Кого-то Извне просто нет, иначе он бы не позволил случиться тому, о чём читают в книжках теперь уже не бессмертные люди.
Вечно благой Осирис, фараон Чёрной земли, позвал брата своего Сета в торжественную залу храма, что возвышался над городом Хет-Ка-Птах. Сет не хотел оставлять ранним утром любимую Нефтиду одну, но всё же подчинился воле того, кому был обязан всем.
Вместе они ели сладкие фрукты, пили ячменное пиво и наслаждались отдыхом в богатой зале, блистающей золотом. Осирис был взволнован, теребил фараонскую бородку, а затем и вовсе встал, принялся бродить возле столика с яствами туда-сюда. Сет смотрел на него и чувствовал загривком, что ничего хорошего брат сейчас не скажет.