Так и получилось.
— Мои силы иссякли, — сказал Осирис, остановившись у испещрённой барельефами стены. — Теперь ты возьмёшь на себя создание новых Столпов.
Осирис стоял к Сету спиной, но Сету и не нужно было на него смотреть, чтобы знать, что Осирис лжёт.
— Мы клялись делить эту ношу поровну, и так было испокон веков. Что изменилось?
— Я уже всё сказал.
Сет махом допил остатки содержимого в кувшине.
Они всегда тратили силы справедливо и строго следили за тем, чтобы между ними всё было по справедливости. Если силы Осириса иссякли, значит, должны они подойти к концу и у Сета.
Это не так, а значит, Осирис пускал ему песок в глаза.
— Ты страшишься того, что будет, когда твои силы кончатся. Слабак.
— А ты — нет?! — Осирис сжал кулаки, но не нашёл в себе сил даже на то, чтобы посмотреть на брата. На того, с кем он поклялся на крови, и теперь подменял эту кровь на воду.
Осирис опустил голову, произнёс тихо, чтобы только Сет и смог расслышать:
— Ты хочешь сказать, что не поступил бы также со мной, увидев конец?
Всего в локте от его лица разбился о стену глиняный кувшин, остатки пива обагрили барельеф с самим Осирисом, черепки посуды посыпались на пол.
— Нет! — злобно прошипел Сет за спиной. — Потому что я вобрал в себя лучшее, потому что я не трус, не врун и не предатель, как ты, солнцеликий фараон Осир!
— Хватит, — Осирис повернулся к Сету, взглянул на него строго:
— Пока что ты будешь за это в ответе, а я стану искать способ спасти нас обоих.
— «Искать способ», как же…
Сет не мог больше с ним говорить. Он ушёл, и ярость бурлила в нём. Услышав от Осириса такие лживые ядовитые слова, Сет и так чуть не заколол это тело его же железной бородкой. Не стоило вводить себя в лишнее искушение дальше, наблюдая это надменное и одновременно трусливое выражение на лице Осириса.
Это предательство казалось куда больнее всего, что чувствовал Сет когда-либо.
Он знал, что найти способ спасти их обоих невозможно. Что спрашивать Осирису не у кого, что сколько бы он ни кричал, куда бы не возносил молитв, никто ему не ответит, не разъяснит правил этого мира. Что единственный способ узнать, что будет, когда один из них растратит всего себя без остатка — не быть этим растратившим и наблюдать за смертью брата. Такой, после которой он уже не вернётся.
Нефтида гладила его по голове, пока Сет лежал у неё на коленях, проводила пальцами по напряжённой челюсти, видела нервно подскакивающий кадык, но не знала, что сказать мужу. Он лежал так днями, почти не ел, только пил и просил её не уходить, удерживая взаперти их обоих.
Он просто ждал. Нефтиде от этой тягости стало невыносимо, и она завела сначала бесплодный разговор о погоде и урожае, а затем спросила:
— Ты знал, что Исида понесла?
Сет нахмурился, сжал кулаки.
— Ты не порадуешься за неё? — продолжала напирать Нефтида.
— Ужасно рад за брата, — ядовито ответил Сет, укатился по ложу вбок и отвернулся, чтобы Нефтида не видела его лица. Прошипел:
— Решил завести щенка за мой счёт.
— Хоть так понянчу.
Сет понял, к чему она завела этот разговор. Он громко вздохнул:
— Неф…
— То есть чаду Осириса ты дашь осколок себя, а чтобы я смогла родить, не постараешься?!
— Нефтида! — Сет обернулся к ней, лицо его покраснело.
— Хочешь сказать, я не права?! — закричала она, вскочила с кровати и стала судорожно поправлять свою схенти. — Я разве много прошу?!
— Да! — крикнул Сет. Быстро подошёл к ней, Нефтида стала отступать назад, пока не упёрлась спиной в стену. Сет заключил её в капкан между своих рук.
— Если так хочешь ребёнка, иди возьми семя у Осира, — прошипел он. — Или будь верна своему порченому мужу, который просто хочет выжить.
Она звонко ударила его по щеке, присев, проскользнула под руками. Сет её не остановил, не мешал ей. На пороге Нефтида обернулась, хотела сказать ещё что-то, но проглотила слова: вместо них на глазах выступили слёзы.
И она ушла.
Он горевал по ней, горевал по себе и своему брату, думал сам уйти на новый круг, вдруг там всё будет легче, вдруг он сможет быть простым охотником или рыбаком, объезжать верблюдов или вовсе окажется там, где ещё никогда не бывал.
От мрачных размышлений его отвлекла резь в груди, в невидимой ране, через которую рвались наружу его силы.
Так не должно быть.
Осирис действительно струсил.