Сет встал, кое-как привёл себя в порядок, даже надел парадный парик, и отправился в храм, к фараону. Меджаи смотрели на него с опаской, но не препятствовали ни когда он прошёл через парадные залы, ни когда остановился у покоев Осириса. Лишь молодой Столп, имени которого Сет не помнил, деликатно прокашлялся и сообщил:
— Фараон сейчас занят.
Сету было всё равно. Он толкнул двери вперёд и чуть не сбил с ног Нефтиду. Румянец на её щеках и влажный след пота на лбу было видно даже в тусклом свете жировых ламп. Увидев Сета, Нефтида растерянно оглянулась на фараона. Мерзавец вальяжно лежал среди льняных покрывал, бесстыдно глядя на гостя.
— Это не то… — начала Нефтида, а Сет смотрел на неё несколько мгновений, будто колебался, но всё же принял решение раньше, чем она договорила. Сет вытолкнул Нефтиду из покоев и захлопнул дверь.
Сет уже знал: он станет злодеем, раз они так этого хотят. Он станет тираном над братьями и сёстрами, раз его вынудили. Сет возьмёт на себя все грехи, этот бог покинет Столпов из-за него, во его имя разверзнутся небеса и земля расколется на части, и он вытянет на себе всю эту ношу сам.
Лишь одно он разделит с Осиром: вину за смерть всех Столпов.
Тогда Сету не было дела до того, что случилось в комнате между его женой и братом. Спали они или шептались о нём самом, не было никакой разницы, потому что у чувства, что тогда обрело форму Столпа и мчалось к удивлённому Осирису, не было названия. Это тягучая ненависть и жгучая досада сразу, это разбитая преданность и растоптанная любовь, раздавленные надежды и ощущение, что мир рухнет прямо сейчас. Это то, что второй раз Сет почувствует лишь однажды, в том же самом круге, через два десятилетия, когда в зал, где на троне будет сидеть уже он сам, войдет сын Осириса.
Тогда в нём, исполненном жара, с пылающим в глазах небом, Сет увидит тень самого себя, сотканную из пламени и ненависти.
Тогда Сет предложит Хароерису мир, думая, что он знает этого мальчишку как самого себя. А потом, в момент, когда огненный птенец спасёт Сета из лап разъярённой львицы, Сет поймёт, что не знал о нём ничего.
И если кому-то он покорится во всех кругах, если за кем-то будет следовать через эпохи с преданностью пса, искать его и находить, быть опорой и другом, то только ему. Потому что он сам его выбрал.
Потому что он лучше всех, кто рождался под этим небом.
А грядущая смерть Столпов может и подождать, пока у Сета не останется сил.
Глава 22-23
22. Колесо фортуны
Я умирал на берегу реки.
Надо мной расстелился весь мир, на меня смотрело тысячами глаз небо. Вода медленно накатывала на камни и шуршала рогозом, а я пытался продолжать дышать. Я знал, что это не конец, и что как только этот рыжеволосый мальчишка закроет глаза здесь, я открою их на другом конце планеты, в новой жизни и с десятками новых лет и зим впереди.
Но именно тогда я изо всех сил цеплялся за последние минуты, будто бы они могли что-то изменить. Мне было жаль не всех тех, кого я оставлял, и тех, кого мне ещё предстоит найти снова, а себя. Я устал, бесконечно устал. Мне хотелось лежать здесь, на холодном и сыром воздухе, с острым камнем, упёршимся в спину с одной стороны и дырой в груди с другой.
Слёзы медленно стекали по моим вискам и закатывались в уши.
Я бы остался в тех минутах навсегда. Но я умирал, этому телу оставались минуты, и они были самыми спокойными за последние четыре сотни лет. Я впервые почувствовал себя собой, а не кем-то другим.
Осирис рассказал мне, как можно спасти Столпов. Я уже знал, что делать. Нужно только приложить усилие, расщепить себя на частички, разделить на тысячи фрагментов, преобразовать свои любовь и ненависть, встречи и расставания, рождения и угасания в силу, которая остановит смерть.
Я медленно закрыл глаза.
А когда открыл, то обнаружил, что лежу на затхлой измятой кровати, а над моей головой висит, тянется одним уголком вниз карта мира.
Лязг в ушах.
Нет, не в ушах, это пронзительный дверной звонок.
Я тяжело поднялся. Тело мальчишки было слабым, он ужасно вымотался за последние дни, а тут ещё и я пожаловал. Даже почти жаль его.
Он теперь — часть меня, как рука или нога, как глаз, который по роковой случайности и по божественному провидению одновременно, у Олега был изуродован.
Но спросите меня сейчас снова, готов ли на такую малую жертву лишь для того, чтобы услышать правду о мире, в котором я родился, и я был бы готов прямо тут вырезать второй глаз.
Звонок надрывался, а я через силу волочил ноги по тёмному коридору, который знал до последней пылинки, хотя провёл в тягучей дрёме последние триста лет. Моя, но одновременно совсем чужая, мышечная память подсказала, как открыть этот несчастный замок, с которым недавно не могла справиться Геля.