Геля.
И тут до меня наконец дошло, сейчас, в эту секунду, прямо перед этой рябящей рейками дверью.
Я по-настоящему цел.
Вернулся.
Я понял, что случилось, и кто своей недрогнувшей рукой это случил.
Впервые за долгое время, которое моё сознание, расщеплённое и разбитое, валялось в углу, забвенное, способное только, как осколок хрусталя, отражать яркими пятнами нечаянно попавший на него луч, прояснилось. Мои мысли были лишь моими, и, вобрав в себя всех тех, кем успели побывать мои фрагменты, я стал ими, — витраж, спаянный из стёклышек от бутылок, осколков зеркал и случайных коланцев, — и одновременно — собой.
Опыт какой-то смешной глупой детворы не мог сломить того, кто рос, вбирал и жадно глотал жизнь веками, кто стал тем самым Одноглазым, которого искал с такой страстью Сет. А вот этих детей мне было практически жаль.
Я открыл дверь и в той, что стояла на пороге, на мгновение увидел мою дорогую Ха.
Почти сделал шаг вперёд, неосознанно раскинул руки для нежного объятия, но её образ задрожал и исчез, будто ветер подхватил тонкую вуаль. Я не успел вовремя остановить движение, и она подалась навстречу, первой обняла руками мою спину, обожгла дыханием шею и коротко мурлыкнула, как довольная кошка. Её кудряшки щекотали щёку.
— Лёка, — выдохнула она, — ты в порядке?
Её имя сорвалось с губ Олега до того, как я вспомнил, кто она.
— Нелли, — голос надломился между двумя «л», я взял в ладони её лицо и внимательно вгляделся.
Она совсем не похожа на Ха.
Когда я был хрусталиком, я всем своим существом желал лишь обратно превратиться в полный витраж, вернуться в собственную раму и снова быть целой картинкой, со смыслом и ориентиром. Непременно светлым и ярким, непременно ведущим к вечной неге среди таких же, как я.
Когда меня пересобрали заново, я вспомнил о своей цели. О решении, которое я принял без малого триста лет назад, когда понял, что Ха, моя светлая Хахтор и мудрая Фригга, больше никогда не вернётся ко мне.
Тогда я наплевал на всё и всех, нарушил данные клятвы и обещания, покинул того, кто нуждался во мне больше всех остальных, потому что меня покинула та, в ком нуждался я.
Он говорил, что прождал меня всё это время, возвращался к тому самому фонтану, который я бы теперь и не узнал, который за эти годы оброс богатым парком с золотыми юношами и свинцовыми прудами, многочасовыми экскурсиями и помпезным дворцом, голодными плэнеристами и поддатыми старшеклассниками. Сет не уезжал далеко от этого сумрачного города, стягивающего тучи и хватающего шпилями крыш молнии, потому что надеялся, что встретит здесь меня.
Я ушёл, как я думал тогда, ради общего блага, ради того, чтобы остановить неумолимую смерть. На самом деле — ради того, чтобы унять свою пухнущую между рёбрами боль.
Я всмотрелся в маленькие и мягкие, как у куклы, которую надо купать и кормить, черты её лица, и нащупал в памяти мальчишки, которым сейчас был, ниточку. Потянул за неё и вспомнил, кто она такая. Что она должна лежать в смертельной неге, подготовленной Хель.
Нелли смотрела на меня большими глазами, в которых стояли слёзы, так, будто это я посреди ночи сорвался из больницы лишь бы успокоить своего нервного мальчишку.
— Я тебе звонила. Много раз. Почему ты не брал трубку?
Спросила без упрёка, будто бы волновалась за мальчишку сильнее, чем за себя. Глупышка.
— Не знаю, — сказал правду. Хоть в чём-то ей не совру.
— Ты не ответил, — заупрямилась она, тряхнула головой, заглядывая в мой глаз. — Ты в порядке?
Мне на мгновение даже показался в этом вопросе какой-то тайный знак. Но это просто невозможно.
Чтобы развеять её сомнения, да и отдать Олегу свой последний долг, я улыбнулся уголком рта, муркнул:
— Теперь да.
И, не выпуская из ладоней её лица, припечатал слова поцелуем.
Она закаменела в моих руках, застыла, будто я стоял тут и размахивал ножом, не меньше. Не могла же почувствовать что-то не то? Не должна.
Чтобы не мучить её, я отстранился. Сказал ей то, что никак не мог выговорить мальчишка. То, что я адресовал совсем не ей.
— Я буду любить тебя всегда.
Она взглянула на меня, нахмурилась и медленно провела руками по моей груди, а затем ладонями легонько оттолкнула от себя. Покачала головой, снова одарила странным взглядом и наконец сказала:
— Ты же не он, правда? Ты не Лёка.
Всё-таки я перестарался.
Нелли смотрела на меня, как на злейшего врага, но при этом не собиралась, как принято, когда встречаешь противника, обороняться или нападать первой. Она стояла, ждала моего ответа.