Из тихой полудремы Валю выдернуло прикосновение к его руке. Он успел почувствовать её запах и услышать дыхание до того, как она что-то сказала. Виолетта села на пол возле кровати и приложила тыльную сторону его руки к своей щеке. Валя взглянул на Виолетту, развернул ладонь, обнимая её лицо давно знакомым жестом.
— Ты чего не спишь?
— Только с совещания.
— Пошла бы отдохнуть.
— Хочу побыть с тобой.
Тепло, тихо. Внизу за стеклом светился круглыми оранжевыми огоньками город, но его звуки не могли пробраться в комнату, только бились о высокие окна.
— Что там происходит?
Виолетта не хотела говорить ему.
— Хель, — он перевернулся на бок, чтобы посмотреть ей в глаза. Она положила подбородок на край постели, отвела взгляд в сторону. — Я же узнаю.
— Нельзя тебе, — буркнула Виолетта. — У тебя сердце слабое.
— Чем раньше оно не выдержит, тем раньше нам обоим станет легче.
Виолетта резко встала, подошла к окну. Чтобы удержать её в поле зрения, Валя приподнялся на подушках и чуть не выдернул порт из вены. Тихо зашипел, пытаясь приладить его обратно дрожащими сухими пальцами.
— Как будто я вру, — пробурчал Валя.
— И слушать ничего не желаю.
— А знаешь, как болит, между прочим? Я каждый день прохожу через муки.
Виолетта обернулась. Валя всё ещё пытался вернуть иглу в вену дрожащими старческими руками. Она подошла к нему, занялась капельницей.
— Я столько денег за твою седацию плачу, что тебе руку отруби, ты сейчас ни черта не почуешь, — беззлобно заметила Виолетта.
— Ой, помню-помню, — усмехнулся Валя. — Времена были! Не сидел взаперти, как прикованный трубками пёс.
Виолетта добавила в капельницу, висящую у изголовья кровати Вали, какую-то жидкость. Он сразу же почувствовал разливающееся по венам тепло.
— Вот эту руку тогда хоп — и она на шмате кожи висит! — Валя попытался взмахнуть совершенно здоровой правой рукой, но трубки и провода помешали ему.
— Как говоришь, так и было, — стала убаюкивать его Виолетта, наклонившись к нему. Она опустила подушку под головой, чтобы Валя лёг ниже, и стала гладить его по лбу.
— Там же ещё этот горний со своим сиромахом был, да? И они, кажется, стянули что-то… Или не тогда?
Валя замешкался, собирая разбегающиеся мысли. Веки стали тяжёлыми.
— Или они спалили что-то? Я запамятовал.
— Да, спалили, — мягко ответила Виолетта.
— Зато… Зато тебя тогда… встретил.
Валю накрыл вязкий и тяжёлый сон. Его дыхание стало медленным и размеренным, а напряжённая, якобы отрезанная, рука расслабилась. В полумраке спальни Виолетте показалось, что морщины на его лице разгладились, как на отрезе шёлка. Она провела пальцами по его щеке, пытаясь развеять иллюзию.
Она видела много того, что иные назвали бы чудесами, но в магию не верила. Вале оставались считанные дни.
Сон 1
— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?
И в ответ — нескончаемая монотонная песня, которая сначала восхищает, потом смешит, а в конце только раздражает. Он никогда не просил о вечной жизни, а эта птичья издёвка на поверку может оказаться лишь началом кукушачьего сватовства и продлиться ещё несколько седмиц.
Уединение в шепчущем о ветре лесу, тёплые лужицы света, пробивающиеся через низкие тучи и зелёные кроны, стоптанные ноги и следы смолы на кафтане — всё это удерживает его здесь, на светлой полянке, вокруг которой толпится лес. Он тянется пытливыми еловыми лапами, чернеет стеной, ограждая от невиданной и запретной земли, куда идти живому не позволяется. В этой земле — судьбы каждого проглянувшегося камня, каждого корня, обнимающего землю, каждой букашки и цветочка.
Мысли об этом туманят его разум, будто бы Старец всё ещё юн и глуп, и не знает, что правда топчется где-то рядом, выглядывает из-за широких стволов украдкой, но никогда не является целиком.
Он ждёт ещё несколько куплетов кукушкиной песни перед тем, как вернуться к своим спутникам. Они ожидают его на кромке леса, и идти к ним не хочется — Старец бы предпочёл подольше остаться здесь, подслушивая совсем тихий треск грома, затаившийся в низких мрачных облаках. Но время не ждёт. Каждый вдох, каждый привал и каждый восход умирает его народ, а мир держит всё меньше Столпов. С этим нужно что-то делать, только ноша кажется куда больше его самого, куда тяжелее, чем он может утянуть. Старец с трудом встаёт, и, опираясь на одолженный у Лешего посох, плетётся назад.
Старец бы лучше прошёл этот путь один, разослав своих спутников по разным сторонам света, чтобы они несли вести, искали помощи там. Вчетвером ясно справились бы быстрее, и толку вышло поболе. Вышло бы, если бы двое его вестников не оказались подлетками.