Четыре лестничных пролёта.
Нужный этаж.
Дверь, не закрытая на всякий случай.
За ней длинный коридор. В самом конце — ещё одна дверь, у которой Виолетта так и не затормозила. Схватилась за ручку, резко дёрнула её и застыла на пороге.
Двое мужчин стояли у окна, глядя на огни города. Первый — сутулый, в длинной помятой сорочке, опирался на штатив для капельницы. Валя был покрыт проводами и трубками, как венами, но в его фигуре всё равно пылало больше жизни, чем в идеально прямых плечах и осанке второго. Эти прогеленные светлые волосы, черный пиджак и остроносые туфли Виолетта бы узнала когда и где угодно.
Мужчины повернулись к ней: Валя — с растерянной улыбкой на испещрённом морщинами лице, а второй — с пронзительно холодным взглядом, прячущемся за отсветами очков.
— Gute Nacht, Виолетта Валентиновна, — сдержанно произнёс он.
Только тут Виолетта осознала, в каком виде она предстала перед Германом Альбертовичем Келлером — главой «Вневедомственной Охраны Личностей и Корпораций».
Она нервно запахнула шёлковый халат одной рукой, а второй указала на Келлера:
— Зачем он здесь?!
Валя, к которому и был обращён вопрос, вздохнул. Герман же нарочито дружелюбно произнес:
— Для чего такая враждебность, Виолетта Валентиновна? Мы же коллеги, ситуация в городе касается всех нас, и решать её нужно сообща.
Виолетта даже не взглянула на него, только повторила холоднее и уже спокойнее:
— Валя, зачем здесь этот пёс?
Келлер сложил руки на груди и усмехнулся. На его узком лице с угловатыми чертами залегли уродливые тени.
— Лета, — хриплым голосом наконец сказал Валя. — Мы уже давно знакомы с Германом Альбертовичем, и сейчас он взял на себя смелость рассказать мне, что происходит. Рассказать то, о чём ты упёрто молчишь.
Глаза Виолетты недобро сверкнули в полумраке. Кажется, она бы сейчас бросилась на Келлера, если бы в комнате только не было Вали. Она процедила:
— Он мог наплести только злонамеренную ложь. Валя, я тебя просила не иметь с ним дел. Пусть он убирается. Сейчас же.
Герман приподнял брови, но остался стоять на месте с наглой непреклонностью — только перевёл взгляд на Валю. Тот по-прежнему опирался на штатив от капельницы, а плечи его опустились вниз, будто на них он удерживал всю тяжесть мира.
— Лета, — начал Валя, отчётливо ощущая, как сейчас он пытается своим хилым старческим телом выдержать напор бытия. Ему всегда было тяжело сказать хоть слово наперекор той, кто был для него всем миром сразу. Однако иногда это всё же было нужно делать.
— Это из-за тебя в отделениях такой кошмар?
— Конечно, что он ещё мог тебе сказать! — озлобились Виолетта, указывая пальцем на Келлера. — И болезнь я начала, и перестрелки на улицах, и дети из-за меня голодают, и люди смертны! Всё я! И это для чего?! Для какой цели?!
Вся ненависть и обида Виолетты сосредоточилась на одном человеке, который мог видеть и знать ничтожно мало и чересчур много одновременно. Келлер точно не способен её понять — он был слишком мелок для этого и глядел на мир через игольное ушко. Ей же была открыта Вселенная.
Сам Келлер явно так не считал. Он по-волчьи ухмыльнулся, но быстро вернул себе серьёзный вид, спрятав ужимку за зевотой. Не полагается всё-таки человеку его положения наслаждаться такими сценами и злить Виолетту Валентиновну сильнее, чем обычно.
— Кто-то, положим, не так уж сильно смертен, — между делом обронил он.
— Вон, — пугающе спокойно сказала Виолетта.
— Я думаю, Виолетта Валентиновна, что с новыми обстоятельствами разговора всё же стоило бы начать его заново, — сказал Келлер, продолжая стоять на месте.
— Вон, — повторила Виолетта на тон ниже.
— Герман, ступай, — устало сказал Валя, пытаясь что-то разглядеть в лице Виолетты.
Келлер поправил очки, ещё раз бросил взгляд на панораму города за окном и, не сказав больше ни слова, вышел за дверь.
Пока щёлкала кнопка вызова лифта, сама кабина неторопливо тянулась на последний этаж, стучали каблуки остроносых мужских туфель и закрывались со звоном железа двери, Валя и Виолетта молчали.
Затем молчали ещё несколько минут, выхватывая в полумраке силуэты друг друга, слушая переливы далёких сирен с улицы и тихий писк медицинской аппаратуры, вероломно занявшей половину комнаты.
Виолетта не знала, что делать. Врать Вале она не хотела, говорить такую правду, которая у неё была — тем более. Она стояла к нему боком, глядя перед собой, и не знала ни что думать, ни что говорить.
Валя искал на её щеках серебринки слёз, но видел лишь гордый усталый профиль той, кто будет стоять на своём до последнего вздоха. Сам Валя стоять уже порядком устал, да и вздохов у него осталось не так уж много, так что он медленно опустился на диван, который все присутствующие в комнате до сих пор игнорировали.