— Ты ведь всё равно не скажешь мне как есть, да? — спросил Валя.
Виолетта нахмурила брови и наклонила голову.
— Потому что…
— Мне это не понравится, — закончил за неё Валя. — Попробуй объяснить мне, я тебя выслушаю.
Виолетта покачала головой:
— Не получится.
— Потому что я тебя не пойму?
Она продолжала стоять перед ним прямо, но уже скорее походила на школьницу в кабинете директора.
— Из всех на свете только ты и поймёшь…
Она замолчала, то ли закончив фразу, то ли не зная, что ещё сказать. Валя печально улыбнулся и похлопал ладонью по дивану рядом с собой. Виолетта медленно подошла к Вале, опустилась на пол у его ног и положила голову ему на колени.
Старик нежно провёл рукой по её волосам, и Виолетта закрыла глаза. Сколько раз они сидели вот так, сколько раз он гладил её по голове, а она чувствовала себя глупой и потерянной. Сколько раз она уже делала что-то, что могло заставить его отвернуться от неё навсегда, но он продолжал пропускать локоны её волос сквозь пальцы так аккуратно, будто они были самым дорогим сокровищем.
Ей хотелось забыться в этой секунде, когда всё ещё можно остановить, а он сам ещё прямо тут, на этом диване.
— А я смогу тебя отговорить? — сиплым голосом спросил Валя.
О да, он смог бы.
Вот только тогда она бы снова его потеряла. И, может быть, навсегда.
— Нет, Валь, не получится.
Сердце сжали тиски, Валя залился долгим удушающим кашлем.
Сон 2
Когда Старец возвращается, уже нависают сумерки, а Манька с безучастным видом сидит на лавке одна.
— Куда он подевался? — устало спрашивает Старец.
— Я ему не мамка.
— Повезло тебе.
Он опускается на лавку, ставит посох в сторону и принимается растирать больные колени. Тело его одряхлело под тяжестью лет, сил становится всё меньше. В беготне с юнцом он уже потягаться не может, да и не сильно хочет: много ли он натворит в одиночку?
В самом деле — многое, думается вдруг, но Старец отгоняет эту мысль подальше.
— На что наговорился? — Манька со скукой глядит на деревянные маковки терема, которые впиваются в гаснущую небесную твердь острыми зубьями. Сварог рассыпал по ней яркие бусы звёзд, они сияют монистами, ранами-укусами от княжеских крыш. Уже можно разглядеть созвездия Стожаров и Птичьего Пути, но на западе ещё догорает розовое зарево и бурчит тихими раскатами гром.
— Я сказочником назвался, смог докричаться до воеводы, и тот велел паобедь нас представить князю. Он скучать изволит.
— Так просто? — она поворачивается к нему, на холодном и бледном, как снег, лице Маньки впервые появляется удивление.
— Что-что, а кривду плести и болтать я за эти годы выучился, — выдыхает Старец. — Да и князь, похоже, непростой… Надо идти, ночлег отыскать. Только погоди, ещё миг посижу.
Манька встаёт с лавки, потягивается, поправляет юбку и перекидывает через плечо толстую чёрную косу. Как бы она не храбрилась, а ждать Старца в одиночку устала.
Ну и бедствие он себе на голову нашёл — думает Старец. Надо бы ей поведать, как мир устроен, а то уж больно её потухший взгляд напоминает о том, как он сам впервые родился, и никто ему правды не говорил. Не потому, что таили или укрывали, просто тогда не до того было.
Во дворе теперь куда меньше народа — кто забрёл внутрь корчмы, чтобы заливать сладким хмелем животы, а кто ушёл прочь в примостившуюся у кремля деревушку, дремать на родных печах.
— Думаешь, подожжёт? — спрашивает Манька вдруг. Старец не знает, с какой мыслью она это молвит. Хочется верить, что нет.
Ночлега так поздно не сыскать: толкуют, в таких потёмках уже лишь нечисть бродит. Одна за другой хлопают двери изб перед Манькой и Старцем, который как никто знает, что брат-Столп лютее любой нечисти.
Делать нечего, путники находят накрытый худым деревянным навесом сеновал и остаются там.
Сёма не объявляется, никто его не видал да не слыхивал о нём, но Старца скорее волнует не его судьба, а судьбы тех, кто мог попасться семеюшке под руку. За годы, которые он настойчиво держался неподалёку от того, кого нынче просто кличут Старцем, тот хорошо узнал Сёму. Он не творил худа ради худа, никогда. Только причинял добро, не думая о том, что станется с его жертвами.
И частенько это выходило куда пагубнее простого зла.
— Нет, — кротко шепчет Манька. Старец отвлекается от дум и глядит на девицу: она лежит на стоге, укрытая кожухом, и дрожит. Её чёрные очи сомкнуты, а между бровей залегает тревожная бороздка. Белые пальцы сжимают край разметавшейся юбки.